Германн

Беспокойные мысли до краев заполняли голову Вики. Каждая отдавала звоном в ушах и кажется Петя это понял еще когда они свернули на поворот к девятому дому. Как бы он не пытался до нее достучаться, каким бы не был звонким его голос в тот момент — бестолку. Вика сейчас не здесь, она мысленно в своей квартире, если после вчерашнего дня ее еще можно таковой считать. Нахождение олега оскверняло родное место, делая порочным и тошнотворным каждый уголок. Она не могла забыть зловещую ночь, когда он вновь был с ней близок. Эта близость была похожа на что-то удущающее, словно яд черной мамбы, сдавливающий горло и легкие. Его руки, которые как клешни вцеплялись в ее изгибы, оставляя синие полосы. Вике было противно находиться в своем теле.

Петя затормозил. Затонированная иномарка слегка подпрыгнула, а Вика вместе с тем очнулась.

— Да что это с тобой, разноглазая?

Парень развернулся к ней всем корпусом, внимательно разглядывая выражения ее лица. Его брови чуть сошлись на переносице, выражая явное недовольство.

Вика выдохнула, а после пустила в легкие тягучий воздух.

— Карасев, я по-моему уже сказала тебе, чтобы ты оставил меня в покое, — с трудом выдавила из себя она. Единственное место, где ей было более-менее спокойно — его машина. Здесь она знала, что в безопасности. Почему-то. Он раздражал ее, его наглость, настойчивость. Влечение, что она испытывала к нему, хоть отчаянно пыталась доказать себе обратное. Все это подначивало. Но сейчас он был ей нужен. Очень.

Он промолчал. Видимо пытался найти что-то цепляющее. То, что способно ее разговорить. Его ноздри слегка раздулись, а желваки заиграли напряжением. Даже венки на висках казалось сейчас лопнут.

— Ты же специально это, да? Специально меня отталкиваешь.

Из его рта вырвался нервный, почти нелепый смешок. Развернувшись к лобовому стеклу, он схватился за руль, постукивая большими пальцами по кожаному барабану.

— Не надо... Ты мне лучше вот что, — он вновь развернулся к ней, уже смотря на нее по-другому, — Скажи, это из-за меня? Тебе угрожают?

— Что?! — Вспыхнула Вика.

Они встретились взглядами. И Петя нервно сглотнул. Ее глаза прожигали, оставляли ожог глубоко в сердце, закрадываясь ярким пламенем в душу. Она ни разу не смотрела на него так дерзко и яростно. И кажется, аномалия цвета ее глаз заиграла новыми красками. Теми, от которых парень терял контроль, от которых сердце трепетало, переодически падая в пятки. Внутри  творился штурм, вызванный... Взглядом? Это было безумно.

— Ты сейчас серьезно, карасёв? — продолжила Вика.

— Вполне. — приглушенно отозвался тот, пытаясь держаться ровно.

Вика придвинулась ближе, почти нос к носу. Её дыхание было прерывистым, глаза горели яростным, разноцветным огнём.

— Ты кого о себе возомнил, а?! — выдохнула она ему прямо в лицо. — Моего спасителя? Да пошёл ты, Карасёв!

Петя резко схватил её за запястье — не больно, но крепко, не давая отодвинуться. Его взгляд потемнел, челюсть сжалась. Ему явно было тяжело говорить то, что рвалось наружу. Слова давались через силу, будто каждое вырывали клещами.

— Заткнись на секунду, — резко бросил он, голос низкий, хриплый, почти злой. — Ты меня бесишь, Ли... Вика. Сильно. С первой нашей встречи я хотел тебя послать куда подальше... — Он сглотнул, глаза сверкнули. — Я не умею это говорить красиво. Не умею. Но когда ты вот так стоишь и ломаешься... у меня внутри всё переворачивается. Не уходи сейчас. Не надо.

Эти резкие, неловкие слова ударили Вику как током. Бабочки в животе взорвались целым ураганом — против её воли, против всего, что она пыталась в себе задавить. Она выдернула руку, глаза заблестели от слёз ярости и чего-то ещё, гораздо более опасного.

— Не смей... — прошептала она дрожащим голосом. — Не смей мне это говорить, Карасёв. Ты ничего не знаешь. И лучше не лезь.

Она выскочила из машины, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. Петя остался сидеть, тяжело дыша, все также сжимая руль побелевшими пальцами. Он смотрел ей вслед долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались злость, желание и то самое непривычное, почти болезненное тепло.

                                            ***Дома воздух был тяжёлым от сигаретного дыма. Олег развалился на диване перед телевизором — по экрану шёл старый советский фильм, тот самый, который они когда-то смотрели вместе. Вика молча села рядом, чувствуя, как тело деревенеет. Олег обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась — сил не было. На экране герои объяснялись в любви, а у неё внутри всё кричало от отвращения. Его рука на её талии, запах его кожи — всё напоминало вчерашнюю ночь.

Они смотрели молча. Олег иногда комментировал что-то, смеялся, будто ничего не произошло. Вика кивала, но мысли были далеко — в чёрной машине, где Петя сказал ей те самые резкие, настоящие слова.

Вдруг в коридоре зазвонил телефон.Вика вздрогнула. Олег лениво потянулся было встать.

— Сиди, — быстро сказала она, поднимаясь. — Я сама посмотрю, кто там.

Сердце колотилось. Она почти побежала в коридор и схватила трубку.

— Алло?

— Вика? Привет... Это Юра, — раздался на том конце тёплый, чуть взволнованный голос..

— Юра... — Вика занервничала мгновенно. Голос стал сдавленным, пальцы крепче сжали трубку. — Привет. Я... не ожидала.

— Я весь день думал о тебе, — продолжил Юра мягко, но уверенно, не отводя глаз от Пети. — После нашей встречи в дк никак не мог выбросить из головы твои глаза. Эти разноцветные... лазурный и янтарный. Красиво звучит, правда? Как музыка. Как ты сегодня? Всё нормально?

Вика почувствовала, как щёки заливает краска. Олег из комнаты наверняка слышал её голос.

— Нормально... просто устала после репетиции. Пианино сегодня вымотало.

Разговор получился неловким, натянутым. Она запиналась, отвечала коротко, пыталась свернуть тему, но Юра продолжал — тёплый, искренний, с той самой мальчишеской дерзостью.

— Если что-то не так — скажи. Я могу приехать. Или просто поговорить. Ты мне правда очень понравилась, Вика. Серьёзно. Хочется тебя защищать... и не только.

Петя рядом с Юрой стоял как каменный. Челюсть сжата, кулаки в карманах. Каждое слово брата било по нему, но он молчал, только глаза горели тёмным огнём. Юра посмотрел на него — прямо, с вызовом. Но цель у них была одна: узнать, что же происходит с этой разноглазой девчонкой.

Вика наконец выдавила:— Юра, мне... надо идти. Спасибо, что позвонил. До встречи.

Она повесила трубку, прислонившись лбом к холодной стене. Сердце колотилось. В комнате ждал Олег.

Тем временем Юра и Петя....

Разговор был окончен. А чего он только стоил? Ни Юра, ни он сам так и не узнали ничего, кроме того, что они оба увязли в одной и той же липкой, невидимой паутине. Только воздуха в легких Пети стало меньше. Критически меньше. Проклятый спазм, на время отпустивший его в сталинке на Большой Московской, теперь вернулся с утроенной силой, заливая горло раскаленным свинцом. Пороховая бочка внутри его груди снова была готова взлететь на воздух от малейшей искры.

— Зачем это всё, Петь?

Юра тяжело, с хрипом выдохнул, буквально рушась на продавленные подушки дивана. Петя маячил по комнате, мечась из угла в угол. Он шагал так неистово и тяжело, что Юре казалось, будто его берцы сейчас сотрут до дыр лакированный, рассыхающийся пол. Тяжелая тёмная кожанка скрипела при каждом резком движении, отражая на своих складках тусклый, мертвенный свет одинокой люминесцентной лампы под потолком.

— Петь? — снова позвал брата Юра, приподнимаясь на локтях. — Ты слышишь меня вообще? Тормози.

Петя резко остановился посреди комнаты. Внезапно, со звонким, сухим хлопком он ударил себя ладонью по затылку, судорожно, нервозно разглаживая растрепанные волосы, словно пытался физически вбить обратно в череп расползающиеся мысли. Волнение достигало своего апогея, перерастая в ту самую дикую, неуправляемую паранойю, которая постепенно лишала его рассудка Перед глазами плыли цветные круги, а в ушах навязчивым эхом звенел гипнотический, лазурно-янтарный взгляд девчонки.

— Я найду эту гниду, — поджав губы, процедил он сквозь зубы. Голос сорвался на опасный, утробный шепот. — Клянусь тебе, Юр... найду. Убью. Живого места от него не оставлю.

Юра посмотрел на брата внимательно, не мигая. В полумраке, подрагивающем от перепадов напряжения в сети, грудь Пети вздымалась рваными, судорожными толчками. Его глаза сверкали темным, почти угольно-черным светом — чистая, первобытная ярость, в которой уже не осталось места человеческой логике.

Петя не мог дать ей погаснуть. Он не мог поступить как Германн, не мог лишиться ее из-за собственной тьмы.  А была ли причина в нем?