Бах бессилен

     Утро пришло серым и тяжёлым, словно само небо решило разделить её отвращение. Сквозь тонкие шторы в квартиру пробивался слабый, рассеянный свет, который не согревал, а только подчёркивал каждую морщинку на простыне, каждую чужую вещь в её пространстве. Вика лежала на краю кровати, свернувшись в тугой комок, и чувствовала, как тело до сих пор помнит вчерашнюю ночь — не страстью, а тяжёлым, липким осадком.Рядом тяжело дышал Олег. Его рука лежала поперёк её талии, собственнически, будто даже во сне он боялся, что она исчезнет.

Она осторожно, миллиметр за миллиметром, попыталась отодвинуться, но пальцы Олега тут же сжались сильнее, впиваясь в мягкую ткань её ночной рубашки.

— Куда ты, Викуль... — пробормотал он хрипло, не открывая глаз, и притянул её ближе. Его губы коснулись её затылка, оставляя влажный след. — Ещё рано. Полежи со мной.

Вика замерла. Внутри всё кричало: «Пусти, убери руки, исчезни». Но она молчала. После вчерашних угроз голос словно застрял где-то глубоко в груди. Она ненавидела себя за эту слабость почти так же сильно, как ненавидела его.

Медленно, очень медленно она повернулась. Олег уже проснулся. Его волосы растрепались, глаза смотрели на неё с той самой знакомой смесью нежности и властности, от которой раньше у неё подкашивались колени. Сейчас это выглядело... жалко. И страшно.

— Доброе утро, моя хорошая, — прошептал он, проводя пальцами по её медово-рыжим прядям, заправляя их за ухо. Тот самый жест, который когда-то заставлял её таять. Теперь кожа под его прикосновением горела, как от ожога. — Ты даже не представляешь, как я скучал по этому. Просыпаться рядом с тобой... Чувствовать твой запах.

Он потянулся ближе, целуя её в шею — медленно, почти благоговейно. Вика сжала зубы так, что челюсть заныла. В голове вспыхивали обрывки вчерашнего: его хватка в подъезде, угрозы про видео, тяжёлое тело, прижимающее её к постели, когда она уже не могла сопротивляться вслух.

— Олег... — голос вышел хриплым, едва слышным. — Мне нужно вставать. У меня репетиция.

— Потом, — мягко, но настойчиво ответил он, не отпуская. Его ладонь скользнула ниже, по её боку, останавливаясь на бедре. — Мы столько времени потеряли. Давай хотя бы это утро проведём как раньше. Помнишь? Ты всегда любила, когда я готовил тебе кофе после ночи... И мы лежали, пока весь мир не начинал стучаться в дверь.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то была её слабостью. Сейчас она казалась маской. Вика отвернулась к стене, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Она вспоминала те утра — да, они были. Горячие, нежные, полные смеха и тихих стонов под одеялом. Но то было до. До предательства. До одиночества с больной бабушкой. До того, как он стал для неё ядом.

— Я не хочу, — тихо выдохнула она, пытаясь сесть. Но Олег тут же обнял её сзади, прижимаясь всем телом. Его дыхание обожгло ухо.

— Викуль, ну хватит дуться. Я же здесь. Я вернулся. И никуда не уйду. Мы снова будем счастливы, вот увидишь. Я уже договорился насчёт работы... Всё наладится. Ты просто устала вчера. Это ничего.

Его руки гладили её, пытаясь разбудить то старое тепло, но тело Вики отвечало только холодом и отвращением. Каждая ласка казалась осквернением. Она закрыла глаза, мысленно повторяя одно и то же: «Это ненадолго. Я найду выход. Я сильнее этого».

Олег встал первым, потянувшись с довольным стоном, и пошёл на кухню. Скоро оттуда донёсся запах кофе и яичницы — точно как в старые времена. Вика осталась сидеть на кровати, обхватив колени руками. Медово-рыжие волосы упали на лицо, пряча глаза — один лазурный, другой янтарный, — в которых сейчас плескалась только усталость и тихая, глубокая ненависть.

Она слышала, как он напевает что-то под нос на кухне. Будто ничего и не было. Будто он не ломал её жизнь, не бросал, не возвращался с угрозами.Вика медленно поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за пределами этой квартиры, была её настоящая жизнь. Музыка. Люди, которые не отравляют каждое утро. И, возможно, кто-то, кто посмотрит на неё не как на собственность, а как на человека.

Олег возился на кухне с привычной уверенностью хозяина, который никуда и не уходил. Звенела посуда, шипело масло на сковороде, и вскоре по квартире разнёсся запах кофе с корицей — того самого, который он когда-то варил специально для неё. Вика стояла в дверях кухни, завернувшись в старый халат, словно это могло стать бронёй. Медово-рыжие волосы были растрёпаны, разноцветные глаза — один лазурный, другой янтарный — смотрели в никуда.

— Садись, Викуль, — позвал он мягко, ставя перед ней тарелку с яичницей и свежими тостами. — Я помню, как ты любишь, когда желток чуть жидкий. И без перца, да?

Он улыбнулся, садясь напротив. Его блекло-рыжие волосы были ещё влажными после быстрого душа, рубашка расстёгнута на пару пуговиц. Когда-то этот вид заставлял её сердце биться чаще. Сейчас же она видела только чужака, который захватил её пространство.

Вика молча села. Вилка в руке казалась тяжёлой, как свинец. Каждый кусочек еды ложился в желудок камнем. Олег наблюдал за ней, не отрывая взгляда, и в его глазах плескалась смесь удовлетворения и тревоги.

— Ты молчишь, — заметил он, протягивая руку через стол и накрывая её ладонь своей. Пальцы были длинными, тёплыми, знакомыми до боли. — Всё ещё злишься за вчера? Я же сказал — я осознал. Больше никаких исчезновений. Я здесь. Навсегда.

Она медленно убрала руку, сделав вид, что хочет взять соль. Прикосновение обожгло, как кислота.

— Я не злюсь, Олег, — тихо ответила Вика, глядя в тарелку. Голос звучал ровно, но внутри бушевала буря. — Я просто... устала. Ночь была тяжёлой.

Он хмыкнул, откинувшись на стуле, и откусил тост.

— Тяжёлой? Для меня она была самой лучшей за последние месяцы. Ты всё такая же... мягкая. Горячая. Как раньше. Помнишь, как мы могли не вылезать из постели до обеда? Ты тогда ещё смеялась, когда я целовал тебя в коленку.

Вика закрыла глаза. Воспоминания нахлынули против воли — яркие, чувственные, почти осязаемые. Те утра, когда его губы скользили по её коже, медленно, дразняще, пока она не выгибалась дугой под ним, шепча его имя. Как его пальцы, созданные для скрипки, находили на её теле такие ноты, от которых мир растворялся. Как они потом лежали, переплетённые, и он гладил её волосы, называя своей музой.

Но теперь эти воспоминания были отравлены. Они вызывали только стыд и глухое отвращение. То, что было любовью, превратилось в клетку.

— Не надо, — прошептала она, вставая и подходя к раковине. Вода из крана полилась холодной струёй, и Вика долго мыла руки, словно пытаясь смыть вчерашнюю ночь. — Не вспоминай. Пожалуйста.

Олег встал следом. Подошёл сзади, обнял за талию и прижался щекой к её макушке. Его тело было твёрдым, надёжным... и невыносимым.

— Почему? Мы же были счастливы, Викуль. Ты сама говорила, что никто не понимает тебя так, как я. Никто не чувствует музыку в твоих венах так, как я. Я вернулся, чтобы всё исправить. Михалыч взял меня обратно, я буду играть. Мы снова будем выступать вместе. Представь: ты на сцене, я рядом, а после — мы вдвоём. Как раньше.

Его ладонь скользнула под халат, лаская кожу живота. Вика напряглась всем телом, но не отстранилась сразу. Страх перед угрозами вчерашнего вечера всё ещё сковывал. Она знала — он не блефовал насчёт видео. Знала, на что способен этот человек, когда ему отказывают.

— Мне нужно в училище, — сказала она чуть громче, вырываясь из объятий. — Репетиция. Я опоздаю.

Олег вздохнул, но отпустил. На его лице снова появилась та собственническая улыбка.

— Хорошо. Иди. Но вечером я буду здесь. Куплю твои любимые пионы. И мы поговорим нормально, без этих твоих «не надо». Ты же моя, Викуль. Глубоко внутри ты это знаешь.

Вика быстро собралась, чувствуя, как каждый его взгляд прилипает к спине. Когда она уже стояла в дверях, он вдруг притянул её к себе за запястье и поцеловал — глубоко, настойчиво, как хозяин. Она ответила механически, лишь бы поскорее уйти.

Дверь за ней закрылась. Вика спустилась по лестнице, и только на улице позволила себе глубоко вдохнуть холодный воздух. Ноги дрожали. В голове крутилось одно: «Это не может продолжаться. Я не выдержу».

                                              ***

День в музыкальном училище тянулся тяжело и вязко. Вика вошла в знакомые коридоры, где всегда витал запах полированного дерева, старых клавиш и едва уловимая нотка вдохновения. Сегодня всё казалось приглушённым, будто кто-то накинул на мир плотную серую вуаль. Волосы она собрала в небрежный хвост, но несколько пушистых прядей выбивались, обрамляя лицо. Разноцветные глаза смотрели устало, пряча тени после тяжёлого утра с Олегом..

Репетиция у рояля вымотала её полностью. Пальцы, ещё помнящие утренние прикосновения Олега, слегка запинались. Ноты лились с внутренней дрожью, полные тоски и подавленной боли.

Преподавательница хмурилась, поправляла, говорила о глубине, а Вика лишь кивала, чувствуя, как каждый аккорд отзывается в груди тяжёлым эхом. Перерывы она проводила у окна, глядя в серый двор, почти не участвуя в разговорах однокурсниц. Улыбка получалась вымученной. К концу дня плечи болели, пальцы ныли, а внутри осела липкая, холодная усталость.

Вика медленно вышла из училища, сжимая в руках сумку с нотами. Воздух на улице был свежим, но она почти не чувствовала его. Голова гудела.

Чёрная машина мягко притормозила рядом, чуть обогнав её. Стекло со стороны водителя опустилось.

— Эй, разноглазая, — раздался знакомый нагловатый голос с лёгкой хрипотцой. — Ты всегда такая красивая, когда злая на весь мир, или сегодня особый день?

Петя Карасев сидел за рулём, одной рукой небрежно держась за баранку. Тот самый взгляд — прищуренный, дерзкий, с искрой, от которой у Вики когда-то сразу начинала кипеть кровь.

Вика остановилась, резко повернувшись к машине. После всего, что было вчера и сегодня, его появление ударило как электрический разряд.

— Карасев, только тебя сейчас не хватало.— бросила она, и в голосе прорвалось раздражение, которое она еле сдерживала весь день.

Петя усмехнулся шире, но глаза остались серьёзными. Он перегнулся через пассажирское сиденье, открывая дверь толчком.

— Садись говорю. Не строй из себя гордую. Я вижу, что ты еле на ногах стоишь. День был говно, да?

Она стояла, сжимая ремешок сумки. Внутри всё смешалось: отвращение к Олегу, усталость, и эта странная, раздражающая тяга к Пете, которую она сама себе не признавала.

— Мне не нужна твоя помощь, — ответила она резко, но голос предательски дрогнул. — И вообще... отстань.

Петя не уехал. Вместо этого заглушил мотор, вышел из машины и встал перед ней, засунув руки в карманы куртки. Он был выше, шире в плечах, и от него ощутимо веяло теплом и той самой мужской силой, которую сложно игнорировать.

— Отстань, говоришь? — тихо, почти сквозь зубы проговорил он, глядя ей прямо в разноцветные глаза. Взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то настоящее — беспокойство, смешанное с желанием. — Ты че такая колючая? Что, в музыкалке отчитали? Или просто жизнь прижала?

Вика отвела взгляд, но Петя мягко, но настойчиво взял её за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Прикосновение было неловким, почти случайным, но нужным.

— Не трогай, — прошипела она, но не отстранилась сразу. Сердце колотилось. Он бесил. Он притягивал. Она ненавидела себя за то, что в этот момент хотела просто сесть в его машину и ни о чём не думать.

— Садись в тачку, разноглазая, — уже без ухмылки сказал Петя. Голос стал ниже, серьёзнее. — Я не собираюсь тебя уламывать час. Просто отвезу домой. Или куда скажешь. А по дороге можешь меня обматерить, если полегчает. Только не стой здесь как привидение.

Он открыл дверь шире и ждал. Не давил, но и не отступал. В его глазах было то самое влечение, которое он никогда не прятал — грубое, честное, чуть злое. И Вика, скрипя зубами, наконец шагнула вперёд и села на пассажирское сиденье.Петя захлопнул дверь, обошёл машину и сел за руль. Прежде чем тронуться, посмотрел на неё сбоку долгим взглядом.

— На взводе ты, — пробормотал он. — И мне это не нравится.