Иллюзия счастья

— Олег?

Голос Вики прозвучал резко, словно удар смычка по фальшивой струне. Она застыла под козырьком подъезда, и даже холодные капли дождя, стекающие по шее, не могли остудить внезапную волну омерзения, которая поднялась из самой глубины её существа. Этот человек. Этот запах его мокрого пальто, смешанный с привычным ароматом его кожи, который когда-то сводил её с ума. Теперь он вызывал только тошноту.

— Не ждала? — Олег улыбнулся той самой улыбкой, от которой раньше у неё замирало сердце. Сейчас эта улыбка казалась липкой, как прогорклое масло. Он провёл пятернёй по своим мокрым волосам, стряхивая воду. — А я тебя заждался, Викуль. Где это тебя носило? Софью Эдуардовну неподалёку положили, не могла же ты всё это время у неё находиться...

Вика почувствовала, как желудок скрутило в тугой узел. Наглость. Чудовищная, удушающая наглость. Человек, который бросил её в самый тяжёлый момент, исчез, словно трус, теперь стоял здесь и требовал объяснений?

— Не поняла, Олежа, — она шагнула вперёд, почти вплотную, но не от желания быть ближе, а чтобы он увидел в её глазах всю глубину отвращения. — Ты что, решил меня контролировать?

Ее брови сошлись на переносице, блекло-рыжие, подчёркивая раздражение. Но вместо того чтобы отступить, он усмехнулся ещё противнее.

— Викуль, ты чего завелась? — Его голос опустился до той бархатной хрипотцы, которая когда-то заставляла её таять. Теперь она вызывала только желание вырвать себе уши. — Я ведь переживал. Ты же даже циферки свои сменила тогда... Сменила, как эгоистичная сука, оставив меня без возможности до тебя дотронуться хотя бы словом.

Его длинные пальцы — те самые, что когда-то заставляли скрипку петь и её тело дрожать от удовольствия — потянулись к её лицу. Ладонь легла на щёку слишком фамильярно, большой палец грубо провёл по нижней губе. Вика почувствовала, как по коже побежали мурашки не возбуждения, а чистейшего отвращения.

— Не смей, — прошипела она, резко отбросив его руку. Кожа в том месте, где он её коснулся, горела, словно обожжённая. — Прошлое вспомнить решил? Опоздал ты, Олежа. Опоздал месяца так на четыре. И лучше бы ты вообще не появлялся.

Он замолчал. В темноте его фигура казалась ещё массивнее, тень падала на неё тяжёлым покрывалом. Глаза блестели мутным, собственническим блеском.

— Нихрена я не опаздывал, Викуль, — прорычал он, хватая её за плечи. Пальцы впились в ткань пальто так сильно, что она почувствовала боль. — Да, я поступил как мудак. Оставил тебя одну. Но я всё осознал, слышишь? Каждую ночь я вспоминал, как ты стонала подо мной, как твои ногти впивались мне в спину, как ты шептала моё имя, когда я входил в тебя медленно и глубоко...

Вика дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Воспоминания, которые он так грязно вытаскивал на свет, теперь вызывали только тошноту. Те моменты, что когда-то были святыми, теперь казались ей позором.

...Как она сидела в первом ряду, сжимая букет тяжёлых бордовых пионов, и смотрела, как его пальцы ласкают скрипку с такой чувственной страстью, что у неё перехватывало дыхание. Как после концерта он прижимал её к стене за кулисами, запускал руку под платье и доводил до дрожи в коленях, пока она кусала губы, чтобы не застонать на весь ДК. Их первый поцелуй в пыльной каморке — когда он прижал её к стене, оттянул голову за волосы и целовал так жадно, что она забыла про Баха, про сцену, про всё на свете. Его язык, его твёрдость, прижатая к её бедру, его шепот: «Ты моя, Викуль, только моя».А потом — долгие прогулки домой, когда он прижимал её в тёмных подворотнях, расстёгивал пальто и ласкал грудь холодными пальцами, доводя до безумия. Как она сама тянулась к нему, готовая отдаться прямо у стены...Теперь всё это вызывало только одно — желание стереть эти воспоминания навсегда.

— Я никуда не уйду больше, — заявил он, притягивая её ближе. Его дыхание обожгло ей щёку. — Всё будет как раньше. Я уже договорился с Михалычем, он взял меня обратно. Мой дом — рядом с тобой.

Вика почувствовала, как внутри всё сжалось от омерзения. Она резко вырвалась из его хватки.

— Пусти. Я пошла домой. Одна.

Она развернулась и решительно шагнула к двери подъезда, но Олег мгновенно оказался рядом. Его рука железной хваткой обхватила её запястье, дёрнув обратно.

— Не спеши, Викуль, — голос стал низким и опасным. — Ты ведь не хочешь, чтобы я сейчас начал кричать на весь двор? Расскажу, как ты стонала моё имя на тех старых видео, которые я до сих пор храню. Бросишь меня — и они окажутся у всех, кто тебе дорог. У преподавателей в консерватории, у твоих новых знакомых... Представляешь, как быстро разлетится, какая ты на самом деле «примерная девочка»?

Вика замерла. Холодный ужас смешался с отвращением. Она знала — он способен. Знала, какой он может быть мелочным и мстительным, когда ему отказывают.

— Ты... чудовище, — выдохнула она дрожащим от ярости голосом.

— Может быть, — усмехнулся он, притягивая её к себе и обнимая за талию так, словно имел на это полное право. — Но ты сейчас откроешь дверь и впустишь меня в квартиру. По-хорошему. Потому что я никуда не уйду, Викуль. И ты это знаешь.

Его пальцы впились в её бок, и Вика, скрипя зубами от ненависти и бессилия, достала ключи. Каждый шаг к лифту давался ей с трудом. Тело кричало, чтобы она убежала, но угроза висела над ней тяжёлым дамокловым мечом.

Она ненавидела его. Ненавидела каждой клеточкой. И в этот момент понимала — просто так он не уйдёт.

Утро следующего дня. Кухня Флоры.

Тёплый, ласковый солнечный свет мягко разливался по небольшой кухне, пробиваясь сквозь тонкие занавески и золотя всё вокруг. Аромат свежесваренного кофе смешивался с запахом румяной яичницы, теплого хлеба и лёгкой сладости ванили от свежих булочек. Атмосфера была по-домашнему уютной, почти идиллической — именно такой, какой бывает только в те редкие утра, когда все свои.

Флора сидела во главе стола, грациозная даже в домашнем халате, с тёплой материнской улыбкой. Рядом лениво жевал Руслан. А вот Юра... Юра буквально сиял. Он откинулся на стуле, с мечтательной, совершенно мальчишеской улыбкой, которая не сходила с его лица. Глаза горели, щёки слегка порозовели, а пальцы то и дело барабанили по краю чашки, словно он всё ещё слышал в голове ту самую мелодию, которую ассоциировал с ней.

Флора, как настоящая мать, сразу заметила это сияние. Она наклонила голову, глядя на сына с нежным любопытством и лёгкой иронией.

— Ну что, Юрочка? — мягко спросила она, помешивая кофе. — Ты сегодня прям светишься. Рассказывай уже, кого встретил? Я же вижу — не просто так ты тут улыбаешься во весь рот.

Юра не смог сдержать ещё более широкой улыбки. Он поставил чашку и подался чуть вперёд, будто боялся, что слова разлетятся, если не выговорить их сразу.

— Мам, ты бы её видела... — начал он, и голос его наполнился таким трепетным восхищением, что даже Руслан приподнял бровь. — Вика. Девушка из соседнего музыкального училища. Она... она как живая музыка. Глаза у неё разные, представляешь? Один — глубокий лазурный, как чистое небо после грозы, манящий, будто затягивает в себя. А второй — тёплый янтарный, с золотыми искорками, словно мёд в лучах закатного солнца. Когда она смотрит, кажется, два разных мира встретились в одной душе. А волосы... Медово-рыжие, пушистые, мягкие, как облако на рассвете. Хочется зарыться в них лицом и забыть обо всём.

Он замолчал на секунду, улыбка стала ещё теплее.

— Она такая грациозная, немного грустная, но с такой внутренней силой... Я просто встал как вкопанный, когда увидел её впервые. Хочется быть рядом, защищать, слушать, как она играет. Потому что я уверен — её игра звучит так, что сердце разрывается на части. Она особенная, мам. По-настоящему.

Флора слушала сына с теплотой в глазах, явно радуясь его влюблённости. Она уже собиралась что-то ответить, как вдруг входная дверь щёлкнула. В кухню вошёл Петя с пакетами продуктов в руках. Его явно не ждали в этот момент.

— Мам, я принёс тут по мелочи, — начал он, ставя пакеты на стол. — Собирайся, у нас с отцом для тебя сюрприз. Вспомним былое так сказать.

Он осёкся.Взгляд Пети мгновенно наткнулся на Юру, который всё ещё сидел с этой счастливой, мечтательной улыбкой. Между ними проскочила искра.

— Ну чё ты, Юрец? — процедил Петя низким, голосом, не отводя глаз. — Свиданка с ментом намечается?

Юра лишь слегка прищурился, но улыбка не сошла с его лица полностью — она стала чуть более дерзкой.

Флора, почувствовав нарастающее напряжение, спокойно вмешалась, переводя взгляд с одного на другого:

— Петенька, садись. Юра вот как раз рассказывал про замечательную девушку — Вику. Глаза у неё разноцветные: один лазурный, другой янтарный, волосы медово-рыжие, пушистые. Так красиво описывал, заслушаться можно. Правда, сынок?

Последнее слово она произнесла с материнской теплотой, глядя именно на Юру.

Петя замер. Его челюсть сжалась так, что на скулах выступили желваки. Лицо медленно начало наливаться краской. Пакет в его руке хрустнул.

— Про девушку, — хмыкнул он, резко поворачиваясь к Юре. — Смотрю все уши матери прожужжал. Ты что, поплыл, братишка? Расскажи и мне, я тоже хочу послушать.

Кухня, ещё мгновение назад такая тёплая и солнечная, мгновенно наполнилась грозовой, тяжёлой атмосферой. Петя стоял, тяжело дыша, готовый взорваться, а Юра смотрел на него с той самой улыбкой, в которой теперь сквозил вызов. Флора переводила взгляд между сыном и Петей, понимая, что сейчас разразится настоящая буря.