Будто бы ничего и не произошло

Две недели спустя. Улица Большая Московская. Третий этаж. Балкон квартиры Лаптевой Софьи Эдуардовны.

Холодные, колючие лучи ноябрьского солнца заливали старый, облупившийся балкон сталинки плотным золотым светом. Настоящее предзимье — прозрачное, злое, заставляющее морозный воздух искриться. На лужах во дворе-колодце лед уже не таял даже к полудню, а горький запах дыма из дальних котельных мешался со сладким ароматом яблочного варенья, шедшим из приоткрытой балконной двери.

Бабушка праздновала возвращение из больницы на свой лад. Для Вики и Петра этот сухой, звенящий полдень был как первый за долгие недели глоток чистого воздуха — легкий, по-подростковому беззаботный, когда разорванное уличным хаосом сердце вдруг начинает стучать чаще от одного только взгляда.

Петя стоял внизу, прямо под балконом, на полоске подмерзшего асфальта. Глядя на неё снизу вверх, он забавно жмурился от ярких, слепящих лучей, что били ему прямо в лицо, и изо рта его при каждом выдохе вырывались густые, рваные облака белого пара. Тёмные волосы растрепались от пронзительного ноябрьского ветра, а тяжелая кожаная куртка была расстегнута, обнажая черную водолазку.

— Выходи уже, разноглазая, — позвал он низко, и его бархатный баритон отчетливо разнесся по притихшему двору. — А то я тут совсем ослепну от этих гребаных лучей. Нашла себе аттракцион на морозе.Вика, прислонившись спиной к ледяной кирпичной стене балкона, не удержалась и звонко, по-девичьи хихикнула, глубже пряча ладони в рукава своего огромного свитера. Медово-золотистые кудри, выбившиеся из небрежного узла, красиво подсвечивались холодным солнцем, а разноцветные глаза — лазурный рассвет и янтарный закат — искрились настоящим, неподдельным озорством и той самой лёгкостью, которой она не чувствовала с самого дня похорон Олега. Самое страшное осталось позади, вокзальные шишки притихли, и сейчас ей было просто хорошо.

— А мне и тут отлично, Карасёв! — дразняще ответила она, прикрывая лицо узкой ладонью от слепящего света и делая вид, что отодвигается вглубь балкона, еще дальше в тень.

— Если я тут ещё чуть-чуть постою, глаза выжгу, мать их, — притворно проворчал Петя, наклонив голову, но уголок его рта против воли дрогнул в той самой дерзкой, наглой ухмылке. — Сжалься, выходи уже, упрямая. Долго мне на холодрыге под окнами торчать?

— Ах, ослепнешь? — Вика с шутливым вызовом шагнула ближе, почти вплотную к чугунной перегородке балкона, перегибаясь через перила на ледяной ветер. — Ну тогда я точно здесь останусь. Стой-стой, не двигайся, пусть тебе ещё припечёт как следует!

Они оба рассмеялись — громко, искренне, по-дворовски, как двое обычных подростков с абсолютным ветром в голове, которые наконец-то вырвались из липкого уличного дерьма и забыли про все долги и кастеты. В этот момент во дворе сталинки не было бандита Карася и испуганной сироты. Были только они.

— Ну ты и стерва, разноглазая, — Петя покачал головoй, пряча подбородок в высокий воротник, но взгляда от неё не отводил. Химия между ними сейчас была такой плотной и чистой, что её можно было осязать физически. — Че ты заладила? Может, ты с этими лучами заодно? Или сама и есть тот самый лучик, а?

Вика рассмеялась ещё звонче, закинув голову назад, отчего её медовые волосы вспыхнули под пронзительным ноябрьским солнцем.

— Вот это да, Карась... — она шутливо округлила свои невероятные глаза. — Ты мне новое прозвище придумал? Лучик? Звучит смазливо для авторитета, серьёзно. Пацаны твои услышат — засмеют.

— Не я придумал — ты вынудила, — ответил он уже тише, хрипло, и в его темных eyes на секунду проскочила нечаянная, глубокая искра настоящей, пугающей нежности. Он смотрел на неё снизу вверх, как на свое единственное спасение. — Стою тут как последний придурок под этим солнцем, шею вывернул, зуб на зуб не попадает, а ты ржёшь. Как это понимать, а, теоретик? Выходи давай, машина ждет. Печка уже работает.

Две недели назад. Окраина Владимира. Заброшенный гараж.

Вечерний ветер на окраине Владимира пах гнилой листвой, сырым бетоном и ржавчиной. Петр стоял в полумраке гаражного бокса, глубоко засунув руки в карманы куртки. Пальцы до белых костяшек сжимали холодный металл кастета. В темных, почти черных глазах Карасёва не было сомнений — там горела глухая, звериная жажда справедливости, замешанная на ледяной ярости.

Он пришел сюда не один. Двое крепких, хмурых парней из его бригады застыли по бокам, как монолитные тени. Их тяжелое, ровное молчание заполняло пространство, превращая воздух в густую, удушливую тишину перед неминуемой бурей. Олег вошел в этот мрачный антураж словно из другого, чужого измерения. Потрепанный чехол от скрипки в его руке выглядел нелепым, жалким противовесом той первобытной силе, которая ждала его в темноте. Едва сделав шаг внутрь, он наткнулся взглядом на трех незнакомцев и мгновенно застыл. Секунда — и мир вокруг Олега рухнул. Лицо его покрылось мертвенной испариной, черты лица судорожно сжались, искаженные ошеломляющим, липким страхом перед уличной изнанкой города, от которой он так тщетно пытался сбежать.

— Вы кто такие?.. Чё надо? — его голос предательски сорвался на сип, дрожа так жалко и явно, как у человека, который отчаянно пытается удержать остатки достоинства, но уже физически проиграл эту войну.

Разговаривать с ним никто не собирался. Один из парней Пети шагнул вперед — резко, без предупреждения. Тяжелая ладонь с размаху впечаталась Олегу в грудь, выбивая остатки воздуха, и с глухим стуком прижала его спиной к обшарпанной, ледяной кирпичной стене гаража. Из рук скрипача, жалобно звякнув замками, выскользнул и упал в грязь футляр.

— Не с места, сука, — утробным, ледяным шепотом процедил бандит, нависая над ним всем весом. — Разговор к тебе есть. Короткий.

Пётр сделал шаг вперед, выходя из густой тени прямо под тусклый, мертвенно-желтый свет одинокой лампы. Этот луч упал на его широкие плечи, словно тяжелое, роковое знамение. В его пугающе спокойном, бездонном взгляде притаилась глухая, тёмная мощь — та самая уличная изнанка Владимира, от которой за милю веяло опасностью.

— Олег, да? — тихо, почти ласково спросил Петя, чуть наклонив голову набок. Старый шрам на его бледном лице хищно дернулся. — Тот самый, кто Вику держит за горло. Что ты ей наплел, скрипач? Чем пугаешь её в пустой квартире?

Каждое его слово, медленное и весомое, оседало в подсознании Олега липкой, удушливой тошнотой. Постепенно, сквозь пелену собственного эгоизма, тот начал понимать — шутки кончились, и из этого бетонного мешка его никто не выпустит. Внутри Олега всё стремительно холодело. Первобытный, животный страх и гнилая обида за старые долги зашевелились в груди, перекрывая кислород.

— Это... мои дела, — попытался огрызнуться Олег, вжимаясь лопатками в ледяную стену, но голос его сорвался, изменился, став плоским и жалким, словно из него живьем вытащили внутреннюю пружину. — Вика — моя девчонка, понял? Моя.

Петя подошёл вплотную. Дистанция между ними сократилась до предела, до запаха дорогой кожи и горького табака. Его слова текли плавно, завораживающе, словно он со злой ухмылкой перебирал пальцами струны на чужих оголенных нервах:

— Больше она не твоя, Олег. Ни сегодня, ни завтра, никогда в этой жизни. Если я еще хоть раз увижу тебя в её дворе, если ты хоть слово ей скажешь — тут уже не я тебя найду. Это сделают те мужики с вокзала, кому ты торчишь бабки под залог её сталинки. А ты им должен, Олег. Сильно должен. Очень сильно. Они ведь прекрасно знают, в каких притонах ты шатаешься, и такой жирный шанс отжать хату точно не упустят.

Оглушительный, парализующий ужас прямо отразился в глазах Олега, а колени крупно, неистово затряслись. Он физически ощутил, что драгоценное время упущено, а его собственная жизнь переходит в тот страшный, криминальный оборот, который он больше никогда не сможет контролировать. В отчаянии, пытаясь выплюнуть собственную трусость и грязь наружу, Олег сорвался на сиплый, захлебывающийся крик:

— Да ты не знаешь её! Таких девок, как она, еще поискать нужно... Да она со всеми подряд... шлюха привокзальная...

— Что ты сказал?

Слова словно намертво застопорились, замерли внутри Пети. В мастерской воцарилась звенящая, вакуумная тишина. Он физически не мог осознать, как эта липкая, грязная уличная мерзость вообще посмела коснуться тех чистых, пахнущих чабрецом и яблоками моментов, которые он проживал в квартире на Большой Московской. Слышать такое о своей разноглазой, золотистой Вике резало его по живому, как ржавый нож. В его темных, почти черных глазах полыхнула такая бездна ярости, что воздух вокруг, казалось, стал осязаемо горячим.

Петя смотрел на Олега в упор, окончательно решив в этот миг, что этот выродок больше не жилец в его городе. Отныне Вика — это его личная игра, его территория, и он сам станет её единственным, преданным стражем.

— Стоять, — глухо, мертвым голосом бросил Петя своим пацанам, которые уже двинулись вперед. — Назад сдайте. Он мой.

Здоровяки послушно сделали шаг назад, растворяясь в густой тени гаражного бокса. Олег остался один на один с Карасем. Он попытался сжаться, стать меньше, врасти в холодный бетон стены, но бежать было некуда. Петя не стал медлить. Хищно, без единого лишнего движения он рванул вперед, сокращая дистанцию. Первая судорожная потасовка, и тяжелый кулак Петра, окованный холодным металлом кастета, с глухим, страшным треском врезался Олегу прямо в челюсть. Скрипача отбросило на капот старой разбитой машины, стоявшей в углу. Из его рта брызнула темная, горячая кровь, пачкая ржавое железо.Олег застонал, попытался закрыться руками, но Петя уже потерял контроль. Его собственное удушье, его паранойя, его бешеная ревность — всё это вырвалось наружу дикой, неуправляемой лавиной. Он схватил Олега за шиворот, рывком поднял на ноги и нанес еще один сокрушительный удар в живот, вышибая из него остатки воздуха и московской спеси. Олег согнулся пополам, хрипя и захлебываясь собственной кровью, а Петя методично, страшно, удар за ударом вколачивал его в бетонный пол гаража. В полумраке, подрагивающем от перепадов напряжения в сети, раздавались только глухие звуки чужой боли и хруст ломающихся костей. Петя бил сам, своими руками, чувствуя, как с каждым ударом из его собственной груди уходит застарелый, удушающий спазм. Он выбивал из этого выродка каждое грязное слово, сказанное о Вике, очищая её образ в своем разорванном сознании. Капли крови плескались в тусклом воздухе, уродливыми тенями оседая на стенах, в точности отражая его собственное, истерзанное и параноидальное внутреннее состояние.

Когда Олег окончательно обмяк, превратившись в безвольную, хрипящую куклу у его ног, Петя остановился. Он тяжело, рвано дышал через нос — так, как она научила его вчера под стук метронома. На его бледном лице горел шрам, а руки в кожаных перчатках были покрыты чужой кровью.Он брезгливо вытер кастет о поношенный рукав Олега, развернулся и пошел к выходу из гаража, даже не обернувшись.

— Закопайте гниду за депо, — бросил он пацанам на ходу. — Чтобы во Владимире его больше никто никогда не видел.

Воскресное утро во Владимире началось с глухого, навязчивого шума. По старому советскому приемнику в кухне, с трудом пробиваясь сквозь белый шум и помехи, диктор местной криминальной хроники зачитывал дежурные сводки. Голос звучал буднично, ровно, словно смерть в девяностые стала такой же привычной деталью пейзажа, как разбитые дороги или очереди за хлебом.

Вика стояла у плиты, помешивая кашу для бабушки, когда из динамика донеслось: «...вчера вечером на окраине города, в районе заброженных гаражей за депо, было обнаружено тело молодого человека со следами жестоких побоев. При убитом найдены документы на имя Олега Ульянова, жителя областного центра. По предварительной версии следствия, мотивом убийства стали крупные денежные долги...»

Вика замерла. Ложка со звонком выпала из её пальцев, ударившись о кафельный пол. Мир вокруг неё мгновенно застыл, превратившись в звенящий, ледяной вакуум, из которого разом выкачали весь воздух. Ошеломление и липкий, парализующий ужас сковали тело. Олег. Её бывший парень, который еще вчера сидел на её кухне и испуганно врал бабушке, теперь лежал мертвым в сырой земле за депо. В голове Вики, точно искры от короткого замыкания, начали вспыхивать воспоминания. Всплыл тёмный, наглухо тонированный массивный автомобиль, забравший Его тогда у Академии, и, главное — яростный, безумный взгляд Карасёва, который до хруста сжимал в кармане кастет и с пристрастием допрашивал её, пытаясь узнать, почему на ней последние дни буквально не было лица. Он ведь искал его. Ходил по её следам, как хищник.

Дрожащими пальцами Вика вытащила из телефонной книжки клочок бумаги с криво записанным номером, который ей когда-то оставила Софья Эдуардовна для экстренной связи с «учеником». Телефонная трубка в автомате на углу улицы казалась неподъемной, ледяной. Внутри автомата на том конце провода долго, мучительно долго шли гудки. Наконец, раздался тяжелый щелчок, и в трубке послышалось рваное, глубокое дыхание.

— Карасёв, — выдохнула Вика, чувствуя, как голос предательски срывается на сип. — Нам нужно поговорить. Срочно. Не по телефону. Приезжай к ДК на задний двор, Там сейчас никого нет.

Ледяной ветер гонял обрывки старых плакатов по серому бетону заднего двора ДК. Вика куталась в свой огромный медово-золотистый свитер, пряча ладони в рукава, но её всё равно крупно била дрожь. Ошеломление от гибели Олега смешалось с диким, первобытным страхом перед человеком, чья машина сейчас мягко, бесшумно затормозила у кирпичной стены.

Массивный тёмный седан. Петя рванул на себя ручку двери и тяжелым, уверенным шагом вышел на сырой воздух. На нем был всё тот же черный плащ, воротник поднят. От него шёл осязаемый, тяжелый жар уличной ярости, смешанный с запахом дорогого кожи и крепкого табака.

— Это ты сделал? — Вика шагнула к нему навстречу, не давая ему вставить ни слова. Её лазурно-янтарный взгляд гневно и испуганно впился в его лицо. — Скажи мне в глаза, Карасев! Это твоих рук дело?! Ты ведь из-за этого вчера у меня всё выведать пытался, про живого места на мне не было... Ты ведь нашёл его, да?!

Петя остановился в двух шагах от неё, глубоко засунув руки в карманы куртки. Его взгляд, обычно холодный и давящий, сейчас казался пугающе спокойным, глубоким, полным скрытой, опасной харизмы.

— Ты чё мелешь, разноглазая? — тихо, с ледяной усмешкой процедил он, чуть наклонив голову набок. — По новостям, что ли, утренним загналась?

— Не притворяйся! — Вика сорвалась на крик, слезы ошеломления брызнули из глаз. — Его убили за депо! Забили до смерти! Кроме тебя, некому было...

— Слышь, разноглазая, ты рот-то свой прикрой и послушай сюда, — жестко, с нажимом перебил её Петя, делая к ней шаг и заставляя попятиться к кирпичной стене. Металл в его голосе заставил её невольно сжаться. — Твой скрипач сдох, потому что был гнидой. Ты винишь во всём меня, кричишь тут на весь двор, а правду знать не хочешь? Это ведь твой святоша Олег приволокся из Москвы, гол как сокол, задолжав такие бабки серьезным уличным шишкам, что его жизнь и копейки не стоила. Он решил твоей сталинкой на Большой Московской свои косяки закрыть. Мужики из челночной банды за ним по всему городу с заточками бегали, поняла ты меня? Его убили его собственные долги перед вокзальными авторитетами. А ты видишь вину во мне только потому, что тебе так удобнее жить в твоем чистом, выдуманном мире, где все люди святые.

Вика задохнулась от возмущения и боли, прижимаясь лопатками к ледяному бетону стены.— Он не мог... Он был мразью, последней мразью... Но не мог... — беспомощно прошептала она, пытаясь защитить остатки своего разбитого прошлого.

— Мог, Вик. Еще как мог, — Пётр подошел вплотную. Дистанция между ними сократилась до предела, воздух между ними казался раскаленной пороховой бочкой. Его голос опустился до опасного, интимного шепота, от которого по её коже пробежали мурашки— Хочешь правду? Когда я его искал по городу, чтобы понять, чё за гнида около тебя трется, на меня вышли те самые вокзальные шишки. Мужики из челночной банды, кому он торчал. Они мне его перекупить предлагали. Сказали: «Карась, отдай нам этого скрипача, мы из него всю душу вытрясем, а квартиру девки пополам распилим». Настоящие грязные рейдеры. Знаешь, чё я им ответил?

Вика замерла, боясь сделать даже вдох. Её разноцветный взгляд застыл на его губах.

— Я послал их нахер, — отрывисто бросил Петя — Сказал, что с такой привокзальной грязью я возиться не буду. И дела с ними иметь не стану. Я не взял его у них, Вик. Его забрали те, кому он задолжал по-крупному. И получил он ровно то, что заслужил. Так что иди домой, запри дверь изнутри и забудь его имя. Больше тебя в этом городе никто не тронет.

Петя резко развернулся, бросил окурок в лужу и прыгнул на кожаное сиденье своей тёмной машины. Массивный седан с ревом сорвался с места, вылетая со двора ДК на залитую дождем трассу.

Вика так и осталась стоять у стены. Её всю крупно, неистово трясло. Ошеломление от гибели Олега смешалось с диким, первобытным страхом перед Петром Карасёвым.

Он не признался. Он обвинил во всём долги Олега перед вокзальными шишками.

Настоящее время.

Вика сбежала по старой крутой лестнице сталинки так быстро, что медово-золотистые пряди окончательно выбились из узла, рассыпавшись по плечам тяжелым облаком. Тяжелая дубовая дверь подъезда захлопнулась за её спиной со знакомым глухим стуком, и она оказалась на улице, мгновенно зажмурившись.

Ноябрь стоял на пороге, ледяной, пронзительный, хрустящий. Лед в лужах двора-колодца уже не таял даже к полудню, а солнце — яркое, слепящее, но абсолютно холодное — заливало асфальт сухим, колючим светом.

Петя ждал её у капота своего тёмного, наглухо тонированной машины. Он уже успел закурить, грея пальцы о зажигалку, но, едва увидев её, торопливо щелчком отправил окурок в сугроб у бордюра. Весь его недавний ворчливый вид куда-то испарился. Он окинул её быстрым, цепким взглядом с ног до головы — Вика была всё в том же огромном сером свитере, поверх которого накинула легкую куртку, и зябко прятала ладони в рукава. В этих холодных ноябрьских лучах она казалась ему удивительно хрупкой. Настоящим лучиком, который светил, но не мог согреть этот замерзающий город.

— Ну наконец-то, лучик, — хрипло, но без капли уличной злости усмехнулся он, открывая перед ней переднюю дверцу седана. Изо рта у него при каждом слове вырывались густые облака пара. — Садись давай, а то околеем тут оба.

Вика почувствовала, как жар приливает к ее щекам.

— И куда мы едем в такой дубак, Карасёв? — она легко запрыгнула на переднее кожаное сиденье, оборачиваясь к нему. Её лазурно-янтарный взгляд искрился живым, девичьим любопытством. — Опять на твой секретный «бокс»? Или связки мне проверять будешь на морозе?

Петя обошел машину, сел за руль и уверенно крутанул ключ в замке зажигания. Массивный мотор отозвался низким, хищным урчанием, и из печки почти сразу пошел спасительный теплый воздух. Машина плавно тронулась с места, выруливая со двора Большой Московской на полупустую, подмерзшую дневную трассу.

— Никакого бокса, разноглазая, — Петя мельком посмотрел на её профиль, и уголок его рта дернулся в той самой дерзкой, харизматичной уличной улыбке. — Покажу тебе одно место удивительное. За городом, на холмах, где Клязьма изгибается. Там старая заброшенная колокольня стоит, а вокруг — лес весь голый, прозрачный, иней на ветках блестит. Сверху весь Владимир как на ладони видно, серый такой, застывший. Тебе понравится, точно говорю. Ты же у нас творческая натура, партитуры любишь, вот и послушаешь чистую ноябрьскую тишину.Вика не удержалась и тепло, искренне улыбнулась, поднося озябшие ладони к дефлектору печки.

Сердце в груди стукнуло неровно, но это была уже не паника — это было то самое тяжелое, магнетическое тепло, которое полыхало внутри каждый раз, когда этот задыхающийся уличный монстр делал ради неё что-то по-настоящему человеческое.

— Надо же, Карась... Ты, оказывается, романтик, — поддразнила она его, глядя, как его крупные руки в кожаных перчатках уверенно держат руль. — Афиш Юриных пересмотрел?

При упоминании Юры Петя на секунду посерьезнел, взгляд его потемнел, но он быстро справился с собой, перехватывая инициативу. Ему нужно было сказать ей кое-что важное. Кое-что, от чего внутри него самого всё переворачивалось.

— Слышь, Лучик... — Петя сбросил скорость перед въездом на обледенелый мост. Голос его стал тише, бархатнее. — Тут дело такое. Через пару дней у матери днюха. Она праздник устраивает, все наши соберутся. Я хочу, чтобы ты со мной пошла.

Вика удивленно повернула к нему голову. Её лазурный глаз расширился от неожиданности.— К твоей матери? Петя, ты серьезно? Она же... она ведь строгая у тебя. Я её боюсь, если честно, видела пару раз на автобусном маршруте, когда она троллейбус подменяла.

— Да не бойся ты, — Петя коротко хмыкнул, хотя внутри у него самого завязался тугой узел волнения. Привести девчонку в дом Флоры Борисовны — это был огромный, тектонический шаг для него. — Она нормальная, если под горячую руку не попадаться. И это... я тебя с батей познакомить хочу. С Карасем старшим.

Они немного помолчали, слушая мерное шуршание шин по подмерзшему асфальту. За окном машины уже мелькали серые, тронутые инеем пригородные перелески. Вика смотрела на проносящиеся голые деревья, грела ладони в рукавах свитера, и в её голове упрямо, навязчиво зароились мысли, которые она не могла высказать все эти две недели. Разговор про семью Петя вскрыл ту самую рану, которую они оба обходили стороной после гибели Олега.

Вика глубоко вздохнула, собираясь с духом, и тихо, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее, спросила:

— Петь... А Юра? Он тоже там будет?

Петя не ответил сразу. Его пальцы на руле невольно сжались до белых костяшек, а на бледной шее явственно заходили желваки. Юра. Его средний брат, этот блаженный художник, который две недели назад в прокуренной мастерской ДК прямо бросил ему в лицо: «Она мне нравится, Петь. По-настоящему». Он знал, что Юра до сих пор ищет встреч с Викой, не зная, что старший брат уже тайно забрал этот «Лучик» под свою единоличную, ревнивую защиту.

— Будет, — глухо, сквозь зубы процедил Петя, не снимая тяжелого взгляда с обледенелой дороги впереди. Спазм удушья на секунду попытался лизнуть его горло, но Карась силой загнал его обратно. — Все будут. А чё ты про Юрку вспомнила, теоретик? Соскучилась?

Вика почувствовала, как воздух в салоне машины мгновенно наэлектризовался, превращаясь в ту самую пороховую бочку, готовую взлететь от малейшей искры. Химия между ними снова изменилась — на смену недавней ноябрьской легкости вернулось глухое, ревнивое и пугающее напряжение.