Глава 5

Макс не отступал. Он стоял так близко, что Джордж физически ощущал исходящий от него жар, смешанный с запахом дорогого парфюма и едва уловимой горечью адреналина, который всегда сопровождал Ферстаппена после гоночных уик-эндов. Взгляд голландца сверлил британца насквозь, требуя правды, требуя возвращения долга длиной в целую декаду.

- Даже если у тебя действительно появилась девушка, - голос Макса звучал глухо, но в нем вибрировала едва сдерживаемая ярость, смешанная с глубокой, застарелой обидой. - Даже если так, мы ведь могли просто продолжить общение. Ладно, я понимаю, я рано ушел в другую лигу, у меня начались постоянные перелеты, тесты, жесткий график. Возможно, были кое-какие трудности в том, чтобы пересекаться лично, но мы же могли хотя бы переписываться. Мы могли созваниваться. Но ты просто вычеркнул меня. И даже потом, когда мы оба оказались здесь, в Формуле 1, когда мы снова стали делить один паддок, ты продолжал свое глухое игнорирование.

Джордж попытался отвести взгляд, но Макс резко, хотя и не грубо, коснулся его плеча, заставляя смотреть на себя.

- Ты хоть представляешь, каково это было? - Макс горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его лицо, обнажив ту часть души, которую он прятал от всего мира за глухой стеной агрессии и чемпионского высокомерия. - Когда я впервые увидел тебя в Формуле 1, в тот самый день твоего дебюта, я искренне обрадовался. Я подошел, чтобы поздравить тебя. Я хотел прямо спросить, почему ты перестал отвечать на мои звонки, думал, что ты просто сменил номер или у тебя были проблемы с контрактом. Но ты посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Твой взгляд был абсолютно пустым. Ты смотрел на меня как на незнакомца, Джордж. Как будто всё, что между нами было, наши вечера в тех старых ангарах, наша дружба, наша практика на тот чертов поцелуй, как будто всё это было лишь моей больной фантазией.

В комнате повисла тяжелая тишина. Только приглушенный гул уличного движения пробивался сквозь плотные стекла панорамных окон.

- Ты вел себя так убедительно, что я начал верить в собственное безумие, - голос Макса дрогнул, и в этой дрожи было столько обнаженной боли, что Джорджу захотелось провалиться сквозь землю. - Я начал думать, что придумал всё это сам. От одиночества, от того давления, которое на меня оказывали, от того, что у меня никогда не было нормального детства и настоящих друзей. И самое страшное заключалось в том, что никто в этом мире не мог опровергнуть мои страхи. Ни один человек на планете не знал о нас. Это был только наш секрет, но ты делал вид, что ничего не было, и тем самым лишал меня рассудка. Каждый гребаный раз, когда я смотрел на тебя на брифингах, на парадах пилотов, на подиумах, ты проходил мимо, будто меня не существует. Ты стирал меня из реальности.

Макс сделал шумный вдох, его грудная клетка тяжело поднялась и опустилась. Он убрал руку с плеча Джорджа, словно обжегшись, и отступил на полшага назад.

- Но сегодня... после того интервью... ты сразу же написал мне. Спустя десять лет тишины ты наконец-то проявил себя, - в глазах Макса блеснуло что-то похожее на отчаянное, изломанное облегчение. - Наконец-то я получил подтверждение. Мы действительно дружили когда-то. Наконец-то я понял, что не сошел с ума.

Джордж стоял, пригвожденный к месту. В горле пересохло, а язык казался свинцовым. Он не мог выдавить из себя ни слова. Вся его выверенная годами броня идеального пилота Mercedes, всегда знающего, что сказать прессе и спонсорам, рассыпалась в прах перед этим израненным, искренним признанием. Он видел, до какого состояния довел человека, который когда-то доверился ему в полумраке картингового гаража. И правда заключалась в том, что Джордж не мог сейчас признаться в своих истинных мотивах. Он не мог сказать: «Я осознал, что хочу тебя до одури, испугался самого себя и сбежал». Это было выше его сил. Британская сдержанность и панический страх перед собственной природой снова взяли верх.

И тогда Джордж сделал то единственное, что умел делать лучше всего в критических ситуациях, он начал неуклюже оправдываться, прибегая к той же самой лжи, что и много лет назад.

- Макс, я... послушай, всё было совсем не так, - начал Джордж, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он судорожно перебирал в голове варианты, стараясь придать своему голосу хоть каплю уверенности. - Моя девушка, о которой я тебе тогда говорил... она была очень ревнивой. Она терпеть не могла, когда я проводил время с кем-то еще, постоянно проверяла мой телефон, устраивала скандалы. А потом я с головой ушел в автоспорт. Формула-Рено, Формула-3, бесконечные переезды, поиск спонсоров. Я был одержим идеей попасть в Формулу-1, и это забирало всё мое время.

Джордж говорил сбивчиво, опуская глаза и стараясь не смотреть на проницательное лицо напротив. Внутренний голос кричал ему замолчать, перестать нести этот жалкий бред, но слова уже лились сами собой, выстраивая шаткую конструкцию самозащиты.

- Я действительно потерял тот старый телефон со всеми контактами, - продолжал врать Джордж, чувствуя себя абсолютно ничтожным. - Сим карта была заблокирована, и я не смог ее восстановить. У меня просто не было твоего номера. А потом, когда мы встретились в Формуле-1... мне было безумно неловко. Прошло столько времени. Ты уже был звездой, выигрывал гонки, а я плелся в самом конце на разваливающемся Williams. Я стеснялся подойти. Мне казалось, что наши детские игры остались далеко в прошлом, и если я сейчас заговорю о них, ты просто поднимешь меня на смех. Я выбрал самый глупый путь, делать вид, что ничего не помню. Мне жаль, Макс. Правда, очень жаль.

Это была тотальная, абсолютная ложь, от первого до последнего слова, в точности копирующая его подростковую трусость в том старом ангаре. Но у него не было другого выхода.

Макс замолчал. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску. Он задумчиво, не мигая, смотрел на Джорджа очень долго. В этой звенящей тишине гостиничного номера Расселлу казалось, что он слышит, как бьется его собственное сердце. Макс анализировал услышанное, препарировал каждое слово своим острым умом. Верил ли он в эту сказку про ревнивую девушку и потерянный телефон? Скорее всего, нет. Ферстаппен никогда не был идиотом. Но, возможно, для него сейчас была важна не сама правда, а факт того, что Джордж вообще с ним заговорил, что он попытался объясниться, пусть и таким нелепым способом.

Напряжение в комнате начало постепенно спадать, меняя свою плотность. Плечи Макса, до этого напряженные как натянутая тетива, немного опустились. Вся агрессия, копившаяся в нем десять лет, словно вытекла наружу, оставив после себя лишь странную, щемящую уязвимость.

- Значит, теперь у тебя нет той девушки, и номер ты восстановил, раз смог мне написать, - тихо, без малейшего намека на сарказм резюмировал Макс. Он сделал короткий вдох, и его голос прозвучал почти просяще. - Так теперь же мы можем общаться? Пожалуйста, Джордж, просто больше не игнорируй меня. Давай снова будем друзьями, как прежде. Ведь мы же можем?

Это «пожалуйста» ударило Джорджа под дых сильнее любого обвинения. Безжалостный трехкратный чемпион мира, который на трассе не щадил никого, сейчас стоял перед ним и просил о дружбе с искренностью подростка. Отказать ему было бы преступлением против человечности.

Джорджу стало невыносимо неловко. Вся его тщательно выстроенная взрослая жизнь только что дала трещину. Он нервно провел рукой по волосам, переминаясь с ноги на ногу, и неуверенно, почти шепотом произнес:

- Да. Да, конечно, мы можем.

Лицо Макса в тот же миг неуловимо просветлело, в глазах мелькнула давно забытая искра того самого мальчишки из картинга, но Джордж поспешно выставил вперед руку, останавливая этот порыв.

- Но у меня есть одно условие, - голос Расселла окреп, к нему вернулась прагматичность гонщика Mercedes. - Мы должны держать это в абсолютной тайне. Точно так же, как в детстве. Пойми, Макс, после того, что ты сегодня устроил в интервью, к тебе и так приковано слишком много внимания. Весь интернет гудит. Если мы сейчас внезапно сблизимся, если нас начнут видеть вместе в паддоке, папарацци и фанаты мгновенно сложат два и два. Они сразу же догадаются, что тем самым человеком из твоего прошлого был именно я. Это разрушит мою карьеру, да и по твоей ударит не меньше. Никто не должен знать, что между нами вообще есть хоть какая-то связь. Для всего мира мы по-прежнему остаемся коллегами, которые едва терпят друг друга.

Макс внимательно выслушал этот прагматичный монолог. Перспектива снова прятаться по углам его ничуть не смутила, напротив, это было единственным форматом отношений с Джорджем, который он знал и к которому привык. Секретность всегда придавала их связи особую, ни с чем не сравнимую остроту. Голландец коротко, но твердо кивнул, принимая условия игры.

- Договорились. Никто не узнает, - просто ответил Макс, и на его губах появилась легкая, едва заметная тень улыбки, предвещающая, что он своего не упустит.

Атмосфера в номере окончательно разрядилась, сменившись странным, почти сюрреалистичным спокойствием. В тот вечер Макс никуда не ушел. Без лишних слов и предложений он стянул с себя толстовку, оставшись в простой футболке, и по-хозяйски расположился на диване, всем своим видом показывая, что намерен остаться. Джорджу не оставалось ничего другого, кроме как сдаться. Он заказал ужин в номер, и они провели этот вечер вместе, поедая итальянскую пасту за стеклянным журнальным столиком, обсуждая нейтральные темы вроде настроек подвески и новых правил FIA, словно между ними никогда не было десяти лет ледяного молчания. Это было странно, непривычно, но в то же время пугающе естественно, как будто невидимая нить, связывающая их, всё это время лишь ждала своего часа, чтобы натянуться вновь.