Глава 3. Искажена скверной

Примечания:В главе присутствует религиозный подтекст. На него опирается некоторая часть сюжета. Эта часть служит связующим звеном между событиями прошлых глав. Возможно, следующая часть будет от лица Крауча.

30 сентября 1988 года.

Стена.

Каждый раз Вивьен врезалась в нее, разбиваясь. Ей было мучительно больно, но она продолжала разбегаться и ударяться об бетон. Кровь хлестала, заливая глаза. В очах темнело, но остановиться она не могла.

И вот вновь она разбегалась. Слишком сильно, так что нынешнее столкновение обещало быть самым болезненным.

В кабинете отца было темно. Возможно, обстановка, коя окружала Веспасиана Розье, полностью отражала его душу. Ведь внутри него царил такой же беспощадный мрак. Ледяной, пугающий и неизведанный. В него нужно было погружаться медленно, дабы не разбиться во время падения на самое дно. Если оно вообще было. Сам мужчина создавал впечатление обаятельного и умного семьянина. На него хотели равняться. Но в глазах Вивьен он был монстром, сжимающим в когтях ее горло, перекрывая кислород. Это давление она ощущала с каждым вздохом все сильнее. Воздух в легких кончался, глаза слезились, а сердце сжималось, будто в дьявольских силках. После гибели Эвана жизнь потеряла остатки красок. Даже обои на стенах перестали мозолить глаз. Мир ушел из-под ног.

Ее мир теперь глубоко в земле.

И сейчас казалось, что часть ее тоже зарыта вместе с Эваном. Что-то слишком сокровенное. Немыслимо дорогое и хрупкое. Но она продолжает существовать. Просыпаться. Жить. Хотя и жизнью назвать это было трудно.

— Мне нечего тебе сказать. Я тебе дал ясно понять, что не собираюсь обсуждать эту тему. — твердил отец голосом, напоминающим январскую стужу. Ни одной эмоции не проскочило в нем. Лед.

Вокруг все было до тошноты знакомо: темное дерево полок, дотошно расставленные фолианты, этажерка, письменный стол в центре кабинета, кожаное кресло, на коем восседал отец. Тяжелые шторы закрывали попадающий тусклый свет через окно. И колдография в рамке на столешнице. От ее вида противно сжималось под ложечкой. Мерзкое и липкое ощущение пробегало холодком по всему телу.

Эван. Улыбчивый и жизнерадостный Эван. Такой родной.

Глаза отказывались смотреть в сторону рамки, но и на отца смотреть не желалось. Глядели в пол. Носки туфель. Дубовый паркет. Стыки между панелями. Вивьен мыслями была сейчас где угодно, но точно не здесь. Ладони влажные, покрытые ледяной испариной. В горле сухо, как в пустыне. Сделать бы глоток воды, но не получится. Запах сандала и алкоголя смешивался, въедался, выворачивал наизнанку. Для кого-то это сочетание казалось дивным и дорогим ароматом, но для Вивьен то был дух грязи. От него хотелось отмыться. Тереть кожу до покраснения. Крови. Ран. Лишь бы не чувствовать его. Избавиться от каждой мысли об отце.

— Мы не можем вечно молчать об этом. Забыть. Выкинуть из памяти, как что-то бесполезное. — Голос выходил хрипло, приглушенно. Будь у Вивьен силы, она бы добавила уверенности в свой тон. Но взгляд отца отдавался слабостью в коленях и тремором рук.

А глаза жгли насквозь. Проникали под кожу, забирались в самую душу, разнося холод. Под отцовским взором Вивьен поникала. Уходила глубоко в себя. Ей хотелось спрятаться, сбежать, укрыться, дабы почувствовать лишь частичку безопасности. Защиту от, казалось бы, человека, кой и должен быть этим самым щитом.

— Я не желаю поднимать эту тему вновь. Если тебе больше нечего сказать, то не отнимай мое время. — Ответ отца вызвал что-то необъяснимое внутри. Незнакомое. До этого Вивьен не испытывала столь жгучей ярости, смешанной в гремучий коктейль с болью. Подобно буре, они соединились воедино, уничтожая все на своем пути.

— А я желаю! Я хочу об этом говорить! Я хочу знать, как ты мог!? Ты убил своего сына и можешь быть спокоен!? — Крик сорвался истошно в легких. Зеницы взметнулись на отца, порождая сгущение воздуха. В раскаленном серебре омутов таилась ненависть. Сильнейшая, настоящая и уничтожающая.

Желанной реакции получить не удалось. В очах отца по-прежнему айсберг. В него Вивьен врезалась каждый раз. Подобно кораблю. Ломалась и уходила под воду. Но в эту секунду она уже не боялась утонуть.

— Ступай к себе комнату. Подумай над своим поведением. — отрезал отец, вновь возвращаясь к листам пергамента. Отмахнулся от нее. Как от надоедливой мошки.

Хаос внутри лишь сгущался, подобно предгрозовым тучам. Они стягивали небо, закрывали собой свет солнца, а после низвергались на голову ливнем, громом.

Тьмой.

В один шаг она преодолела пространство до отцовского стола. Ладони сжались на позолоченной рамке, обхватывая пальцами. Руки взмыли ввысь, рассекая воздух. Будь вместо колдографии что-то острое, удар стал бы фатальным.

Смертельным.

Чувства разбились вместе со стеклом. Рассыпались осколками по паркету. Оставив лишь угнетающее опустошение. Колдография Эвана отлетела к окну. Подальше от отца.

— Ты не любил его! Никогда! Иначе бы не втянул в это! Не позволил бы ему уйти в ту ночь! Не дал бы умереть! Ты-настоящий монстр! — Всхлипы надрывами срывались с уст, а соль с глаз катилась по фарфоровым ланитам. Это были не просто слова, брошенные в порыве ярости. Нет. То были мысли, кои крутились не одну ночь в светловолосой голове. Разъедающие изнутри. То, что теперь сказано. Озвучено.

Обнажено.

Протяжный скрип кожи, покрывающей кресло отца, заставил застыть и сжаться. Опустить глаза к полу. Слиться с окружающей обстановкой. Лишь бы стать незаметной. Каждый треск половиц отдавался ударом по барабанным перепонкам. Момент, когда ярость отступает, а на ее место возвращается парализующий страх.

— Подними глаза, Вивьен. — Приказ. Далеко не просьба. Точно не тот тон, с коим отцы обращаются к своему чаду. Озвученная фраза стояла эхом на задворках сознания. Выжигалась пеплом. Тело сковало. Дыхание застыло. Лишь биение сердца говорило о том, что она еще здесь. Не исчезла.

А хотелось.

— Я сказал поднять глаза. Ты не услышала? — В такие моменты Вивьен представлялась волна. Бушующая и сильная. Она неумолимо мчалась на нее. Все ближе и ближе. До скольки она успеет сосчитать, пока цунами не унесет ее?Один... два... три...Глаза поднялись на отца. Зеницы встретились. Это ужаснее любой пытки. Вытерпеть этот взор.Четыре... пять...

— В последнее время ты совершенно забываешь свое место. — Тон мягок и тягуч, будто карамель. Холодные кончики пальцев отца коснулись скулы. Проводя почти неосязаемо. Невесомо. Но от этого внутренности сводило в судороге. Инстинкты вопили: бежать, уносить ноги, прятаться. — Надо бы тебе напомнить...

Шесть... семь...

Пшеничные локоны сжались между пальцами, натянулись. Затылок неприятно свело. Лишь этих слов хватило, чтобы покрыться крупной дрожью. Пелена застелила очи. Сердце колотилось с бешеной скоростью, подобно птице, коя так и хотела вспорхнуть на свободу.

— Нет... отец... прошу... — Мольба, покрытая коркой неподдельного ужаса. Осознание. Нет. Вивьен не стыдилась своего поведения. Вымаливать отцовское прощение заставляла не вина, а страх. Она готова была сейчас броситься на колени, рыдать, обещать стать лучше, унижаться. Что угодно, лишь бы не наказание.

Восемь... девять...

— Вивьен. — Не обращение, а удар. Ледяной и бесчувственный. По душе и сердцу. Хлыстом, дерущим кожные покровы, разливающим кровь.

Десять.

Волна унесла ее. Стерла с лица земли. Погрузила в непроглядную темень.

Колени подкосились, слабость разлилась по телу. Конечности залились свинцом. Треснул хрупкий внутренний хрусталь. Даже глазная влага отошла. Серебро потеряло свой блеск.

Окончательно, словно его там и не было.

— Сколько? — Вопрос отдался эхом по комнате. Безжизненно. Ни единой эмоции. Абсолютная пустота. Смирение настигло ее подобно цунами. Вивьен не бежала, не кричала. Просто стояла и ждала своей участи.

— До ужина будет достаточно. — Приговор. Вивьен так хотелось услышать иное. Теплоту, тревогу, вину. Хоть что угодно. Если бы только отец явил малейшее подобие чувств. Но нет. Он лишь разжал хватку на волосах. Поправил манжету мантии. Развернулся и сел обратно в кресло, сызнова переключая свое внимание на пергаменты.

Они были явно интереснее, чем она.

В кабинете стало порядком холоднее, хотя казалось, что мороз и так пробирал до костей. Может быть леденее.

Туман поселился в голове, он застилал видимость, мысли. Заглушал мучительную боль и всепоглощающий страх. Ступни передвигались медленно, шаркая по паркету. Ноги подкашивались, хотели согнуться, удариться об пол. Повалиться и исчезнуть. Внутри царил настоящий шторм, но снаружи спокойствие. Лики предков виделись искаженно. Воображение дорисовывало им зловещие маски. Играло с тенями. Мерещилось, что они могут протянуть свои мертвецкие длани, сжать горло, разодрать глотку и утащить в саму преисподнюю.

На пути попалась матушка. В новом дорогом наряде. Взор упал на бриллиантовую вышивку по изумрудному бархату корсета. А лицо матери тронуло понимание. Злорадная улыбка растянула подкрашенные вишневым оттенком губы. А материнский взгляд так и сочился фразой:

«Заслужила».

Это было лишь мимолетным мгновением пересечения глаз. Направлялись в разные стороны. Расходились по разным путям родного очага.

Мать шла к отцу, дабы показать пополнение гардероба, а Вивьен — к личному аду.

Путь знакомый. Деревянная лестница на третий этаж походила на путь в небеса. Вот откроешь потертую дверь, а за ней будет свет. Покой. Эван. Вивьен любила это представлять. Ощутить такое нужное и мнимое успокоение, пока каждая ступень расходилась скрипом. Как бы то ни было, за вратами ее многолетних страданий лишь ждала очередная тьма узкой кладовой. Каменные стены с выцарапанными линиями. Два бледных пятна на полу, разнящихся с оттенком древесины панелей. Ни единого источника света. Даже маленькое окно могло бы стать верным другом. Разделить ее муку отцовского наказания.Простояв в дверном проеме дольше минуты, во рту был гнилостный привкус детских воспоминаний. Грань порога, отделяющая Вивьен от ужаса. Хотелось развернуться. Запереть эту дверь навсегда и никогда больше к ней не приближаться. Вычеркнуть из памяти. Позабыть, как впервые отец швырнул ее сюда, дабы она наконец-то заткнулась.

Поняла, где ее место, и не подавала больше голоса.

Шаг.

Тяжесть навалилась на плечи, вместе с закрывающейся дверью и обрывающимся светом. Колени ударом соприкоснулись с твердой поверхностью, разнеслись по нервным окончаниям жжением. Неестественно прямая спина согнулась крюком. Кабы была нить освещения, Вивьен смогла бы заметить кровавые разводы от разбитых коленей. Бледные — почти зажившие шрамы — сызнова раскроились, проявляя видением прошлое.На ощупь пальцы залезли в карман юбки, вжались в бусины, как в спасательный круг. Вынули четки, обхватывая обеими конечностями, прижимая ко лбу. Немногое, что у нее осталось от Эвана. Самое сокровенное и ценное. Лишь они держали на плаву, не давали окончательно провалиться в кошмар. Молитв Вивьен не знала.

Эван не успел ее научить.

Прижимала потертую древесину к лику, касалась губами вырезанного креста, представляла брата. Его образ таился где-то в темноте. Рядом. Многие годы это даровало какое-то утешение.

Но не сегодня.

Сейчас боль съедала изнутри, затрагивая даже самое светлое. Губила, уродовала. Как портреты на стенах. Вивьен устала от фантазий. От веры в любовь родителей, в будущее и спокойствие. Эвана уже нет. Он глубоко в земле. И не сможет ее защитить. Теперь она была сама за себя. Лишь Вивьен могла построить будущее собственными руками. Избавить себя от страданий. Защитить.

Отомстить.

Четки вылетели из рук, врезаясь грохотом в стену.

Это было не спонтанное решение. Не мельком пробежавшаяся мысль. Это потаенная фантазия, сопутствующая Вивьен от заката до рассвета. Бродила где-то на периферии, жужжала над ухом, чесалась, как комариный укус. Но если разодрать этот волдырь, то он станет больше. Начнет разрастаться и болеть. Покрываться гнойной коркой с ошметками крови. И это если внутрь не проникнет заражение, инфекция, коя будет распространяться по всему телу и отравлять.

Тем не менее Вивьен была готова расчесать комариный укус.

Выпрямилась, поднимаясь твердо на ноги. Ладонь утерла красные глаза. Впредь она не собирается быть чьей-то марионеткой. Терпеть. Рычание, таившееся в недрах души, наконец-то вырвалось наружу. Сформировалось в бездну. Черная дыра, всасывающая все подряд.

Пределы Ада остались позади. Она покинула их впервые по собственному желанию. Ступени вниз сейчас казались как никогда тихими и мягкими. В голове по пунктам расписывался четкий план, но для начала нужно было решить проблему. Доказать собственные намерения. И стоя у зеркала в ванной, разглядывая свое лицо, скользя глазами по высоким скулам, вздернутому носу, бледным губам, взор опустился на длинные пшеничные завитки. Противно и омерзительно. Ощущение отцовских рук не исчезло. Они пропитались сладковатым ароматом сандала и терпкими нотками алкоголя. Гнилости, мерзлоты. Пропустив кончики пальцев сквозь пшено рассыпающихся кудрей, Вивьен сжала их в кулак. Натянула с силой, ощущая головной спазм. Единственное движение, щелчок — и напряжение спало. Свобода. Освобождение от пакостного запаха. Свой страх она оставляла в отрезанных солнечных лучах, обмотанных на кулак. Зеркальный мираж теперь удовлетворил. Волосы едва доходили до линии челюсти. Никаких более завитков. Лишь искривленный срез.

Разглядывая свое новое воплощение, по легким разлилась услада. В животе стало невероятно легко. С запястий грубым лязгом спали заржавевшие оковы.

Искажена скверной та, что была светла.

Отныне Вивьен была изуродованным портретом с гнетущей стены.

•••

Каждый вечер в одно и то же время в Розье-меноре происходили семейные трапезы. Скорее формальность, дабы поддерживать вид какой-то нормальности. Длинный стол накрыт белоснежной скатертью. Позолоченные канделябры с высеченными узорами лозы, обвивающей ножку свечной подставки. Семейное серебро дотошно расставлено. Еда привычно изысканна. На фоне играла приглушенная мелодия, исходя от магического граммофона. Что-то мрачное, унылое. У отца отвратительный музыкальный вкус. Его как раз и ожидали. Сидели с матерью напротив друг друга. Без главы рода притронуться к яству не смели. Селин Розье с брезгливостью осматривала измененную прическу дочери. Теперь она не сможет затянуть ее своими лентами. Спрятать неидеальность Вивьен. Взор, кой до этого приносил горесть, теперь казался слаще меда. Привкус сладости на кончике языка. Лико искажал почти нечеловеческий оскал, удовлетворенный реакцией матери.

В секунду появления отцовской фигуры в столовой Вивьен не сводила взгляда с матушки. Адское пламя, кое зажглось внутри девушки, было столь ярким, что даже поток холода от отца не ощущался.

Веспасиан Розье уселся во главе стола, поправляя манжеты мантии. Бросил небрежный взгляд на жену. Принялся за трапезу. Дочь не удостоилась отцовского внимания. Провинилась же. Однако механизм запущен. Часы тикали, отбивая последние гнетущие секунды. Незнакомое ощущение разливалось негой по телу, а кончики пальцев немели. Боковое зрение ухватилось за грациозный взмах ладони отца для разлива вина в его бокал. Не подозревая, что его пристрастие к алкоголю погубит его быстрее, чем он успеет об этом подумать.

Алкоголь все же убивает.

Пластинка переключилась. Заранее заготовленная мелодия раздалась вместе с первым глотком отца.

Столовый нож воткнулся в стейк перед Вивьен. Она разрезала мясо с голодом.

Религиозный лад тонкого сопрано разрезал гнетущую тишину. Слов толком не разобрать, но явно музыкальное обращение к Господу. Тоже наследство Эвана для Вивьен. Магловская пластинка. Вивьен ее ни разу не слушала. Сегодня пришло ее время. Реакция родителей была незабываема. Отец напрягся, наконец-то обратил взор к своему чаду. Ужасающий холод глаз отчих почти коснулся души, но не успел.

Кашель сорвался с мужских уст. Яд растекался по нему так же быстро, как и огонь выпитого вина.

Стейк из телятины был нежен, что нож по нему скользил плавно. Волокна расходились под натиском острия.

Лико отца приобрело оттенок снега, а он судорожно силился ослабить сжимающий горло ворот. Матушка напряглась, тут же вскочила, закружила над мужем подобно коршуну. Тянулась помочь. Но отец же слишком горд, дабы принять помощь. Даже ближнего.

Вилка подцепила отрезанный кусок телятины. Изнутри еще сырое. Кровавое.

Трясущаяся конечность опрокинула бокал с отравленным питьем. Алый разлился по накрахмаленной скатерти. Напоминая кровь.

Вивьен поднесла плоть к губам, вкушая снедь. Лишь в этот момент серые глаза уставились на предсмертное отцовское лико. В его глазах плескался неподдельный ужас. Как загнанный зверек смотрел на холод и спокойствие дочери. Понимал, что происходит. Кто взял яд из его личной коллекции, заранее отравил вино. Кто станет виновником последнего вздоха отцовского. Родная плоть и кровь, коя никогда не была ближней. И виновником был он сам.

С самыми высокими хоровыми нотами раздался грохот. Тело опрокинулось вместе с троном на пол. На обездвиженном лике отца царствовала агония и осознание. Лишь в секунду смертной встречи Веспасиан Розье осознал одну простую истину:

Монстра воспитывает монстр.

Душераздирающий крик матери разрезал тишину. С ее губ срывалось что-то нечленораздельное. Рыдала и трясла мужа. Просила дочь сделать хоть что-то. Но в ответ получила безразличие. Вивьен лишь поднялась, элегантно вытерла уста салфеткой, а после выбросила ее на недоеденный стейк. Повернулась с неестественно прямыми плечами, прошла мимо мертвого тела отца, будто его и не было. Скрылась во мраке дома.

•••

Кабинет отца.

Точнее, уже не его.

Тяжелые шторы распахнуты, но свет так и не проникал в помещение. За окном была ночь, ставни разинуты настежь, дабы въевшийся запах сандала улетел вместе с последним гнилостным вздохом погибшего. Дотошный порядок разрушен. Книги сметены с полок, опрокинуты на пол, формируя хаос. Пергаменты разбросаны по полу, а дорогая коллекция элитного алкоголя разбита об стены. Вивьен сидела в кожаном кресле, закинула под себя ноги и закурила отцовскую папиросу. Клубки дыма расходились в пространстве, поднимаясь к потолку.

Ощущение освобождения действительно было сладким. Натершие кожу кандалы со скрежетом расстегнулись, даруя легкость в затылке. Груз греха на нее еще не свалился. Подстраховка в виде временного ощущения безопасности и покоя служила щитом от раскаяния.

Греющее тело чувство вседозволенности.

Отныне никаких наказаний, страха, бездны. Лишь тропа вперед, не оглядываясь назад. Вивьен в эту секунду чудилось, что она может абсолютно все. Хоть звезду с неба достать.

Лико изуродовал злорадный оскал в секунду появления в дверном проеме матушки. Бледная, как смерть, поникшая и зареванная. Поведя бровью, Вивьен вытянула щиколотки, сложила ноги на отцовский неприкосновенный стол, а сама откинулась на спинку кресла. Поза расслабленная. До пугающего спокойная.Табак обжигал легкие, заставляя трахею содрогаться под натиском едкого дыма.

А омуты цвета серебра сочились единой мыслью при созерцании облика матери:

«Заслужила».

— Он мертв... — констатировала мать. Слова выходили тяжело, рвано и приглушенно. Но в ответ — ничего. Чадо лишь повело плечом. Жест пропитанный безразличием. Матушка похолодела. Видимо, ее подозрения оправдались. — Ты убила своего отца! Как ты можешь быть спокойной!? — сорвалась на крик Селин, ее трясло от рыданий. Грудь раздирали протяжные всхлипы.

Отклика раскаяния, скорби либо же любых эмоций в ответ женщина не получила. Перед ней восседала ледяная скульптура, кою она сама же и сотворила.Монстра воспитывает монстр.

Вивьен в свою очередь кивнула в сторону газетных вырезок, лежавших на углу деревянной столешницы. Их она нашла в дальних отцовских ящиках. Надежно он их сокрыл. Ведь там действительно таилось нечто весьма интригующее. Матушка сию секунду оцепенела, уставилась во все очи на дочь. Поняла, что Вивьен не побоится поднять секреты семейные.

— Завтра сюда отправят кого-то из министерства. Нужно будет с рассветом отправить совой письмо об обнаружении покойного отца. Легенда такова: вы с папенькой разошлись во мнениях. Семейная драма. Разногласия. Скандал! — со всей театральностью жестикулировала Вивьен. — Поэтому достопочтенный глава семейства напился до невразумительного состояния, а ему под руку попался пузырек с ядом. Я брала его из личной коллекции отца, не обессудь. Таким образом: уже на грядущей неделе заголовки будут вопить про несчастного Веспасиана Розье, кой не справился с тягостной ношей смерти наследника и ссорой с любимой женой. Надеюсь, ты поняла. — пояснила она, окидывая мать бесстрастным взором, сызнова поднося папиросу к устам.

— Как ты... ты... ты... монстр! Знала бы я при родах, что вырастет подобная тварь, то задушила бы тебя в младенчестве! — взорвалась яростью матушка, спугнув уединенную и безмятежную обстановку. Но на лице Вивьен ни один мускул не дрогнул.

— Твоими усилиями, матушка. Выросла твоими усилиями.

Ядовито-холодно вынесла вердикт Вивьен, втягивая внутрь табачный дым, а после туша папиросу об портрет отца, висящий на стене позади кресла. Отметина огня досталась месту посреди бровей хмурого лба. Веспасиан Розье впредь лишь отголосок пепла.

Пусть покоится с миром. Он оставил достойную наследницу.

А на том самом торце стола описывалось упокоение и второго наследника, сгинувшего в небытие главы рода Розье.Выцветшие буквы раскидывались по листу, выстраивая яркий заголовок выпуска «Ежедневного пророка» восьмилетней давности:

«ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ ЭВАН РОЗЬЕ БЫЛ УБИТ МРАКОБОРЦЕМ АЛАСТОРОМ ГРЮМОМ».

•••

31 августа 1994 года.

Аластор Грюм.

Так и крутилось это имя в голове, когда директор Хогвартса поинтересовался причиной столь неожиданного порыва Вивьен пойти в преподаватели. Не глуп был старик, понимал, что в этом учебном году в школе чародейства и волшебства будет еще одна замена в составе профессоров.

С ее обучения здесь практически ничего не изменилось. Кабинет Дамблдора уж точно. Круглая комната представляла собой наполненную диковинными артефактами, свитками и фолиантами лабораторию. Портреты почивших директоров переговаривались друг с другом, разбавляя и так царящий сумбур из дымящих, вращающихся, лязгающих серебряных инструментов. Вивьен расположилась на узорном стуле подле директорского стола. Засахаренные лимонные дольки, как любимое лакомство старца, неизменно были предложены в качестве угощения. Лишь от их облика челюсти сводило, а зубы начинали скрипеть. Чересчур приторная сласть.

— Профессор Дамблдор, я разделяю вашу растерянность на счет моей внезапной кандидатуры на место мадам Стебль, но тем не менее вам же необходим преподаватель на эту должность. И я могу ее занять. — лепетала Вивьен ангельским голоском, натягивая добродушную улыбку. Лико пылало свежестью. Светлые завитки собраны в тугой узел, добавляя образу серьезности намерений. Болотной окраски мантия выглажена и сидела идеально. А бриллиантовая брошь в форме некоего цветочного бутона детализировала облик будущего профессора травологии.

Очки-половинки сверкнули под переливом парящих свечей, а лукавый взор уставился на девушку. Всегда поражало, как старец мог видеть насквозь, даже не заглядывая в душу. А вот его цветастые наряды разъедали глаз по-прежнему. Как и во времена отрочества.

— Мисс Розье, я был бы рад выбрать на эту должность именно вас, к тому же мадам Стебль во времена вашего обучения всякий раз упоминала вашу способность к сей дисциплине, однако по нескольким причинам не могу этого сделать. Вы же понимаете, почему? — тон мягок, спокоен, наполнен неизмеримой добротой. Ну воплощение всего святого в виде старика с эксцентричным видом.

Но даже со всей его «святостью» Вивьен так и ощущала, как в голове копаются ложкой. Размешивают мозги подобно черничному щербету в пиале.

Причину отказа она понимала.

Если бы не это «но», ее бы здесь и не было.

Театрально схватившись за сердце, с уст слетел вздох. Актриса из Вивьен была превосходная. Было у кого учиться.

— Ох! Если вы про молву о мистере Грюме, то я осведомлена об этом. Вопреки всему, это обстоятельство не должно стать причиной отказа. Понимаю ваши опасения. Ситуация с моим братом много лет тому назад поистине из ряда вон выходящая. Вместе с тем, вы не считаете, что ошибки Эвана не должны ложиться и на мои плечи? Когда он погиб, я была девочкой. Именно поэтому полагаю, что у меня не возникнет проблем с мистером Грюмом. Вряд ли мы с ним вовсе будем многократно пересекаться в замке. — продолжала настаивать Вивьен, добавляя к реплике всю свою артистичность. Увидав, как Дамблдор разинул рот, дабы сызнова отказать, ее брови горестно выгнулись. Глаза наполнились влагой, а скорбь тронула лицо.

Почти искренняя. Сотканная из нитей фальши.

— Эта работа для меня не просто дань уважения мадам Стебль, но и шанс. Понимаете, профессор Дамблдор? Возможность в кои-то веки покинуть эти давящие стены боли. У меня ведь почти никого не осталось. А после смерти папеньки я до сих пор оправиться не могу. Это было огромным ударом для меня. И как только я решила двигаться дальше, вы готовы перекрыть этот луч надежды на светлое будущее? Прошу... — дрожащим тембром заговаривала язык. Для правдоподобности даже слезу пустила. Кажется, что ученик превзошел учителя.

Спасибо матушке.

Вивьен не могла утверждать, но показалось, что пожилой мудрец все же проникся. Дамблдор протянул девушке платок молочно-желтого оттенка. А выражение морщинистого лица обрело сочувствующий вид.

— Возможно, вы правы, мисс Розье. Смею сказать, что на этот момент вы единственный человек, кому я могу доверить эту должность... — твердил старик, пока Вивьен промокала тканью веки. — Так и быть! Мадам Стебль хотела бы видеть на своем месте именно вас.

С окончанием фразы Дамблдор пропустил персты по серебряной бороде с каким-то задумчивым ликом. В его голове просчитывался план. Проводился точный анализ. Благо, у Вивьен тоже путь к цели намечен.

— Благодарю! Благодарю Вас! Я не разочарую! — шмыгая носом, восклицала девушка. Но внутри победно завывали демоны.

Начало положено.

Часы заведены.