Вкус крови и пепла

Пятый сентябрь выдался промозглым, и вагонные окна успели покрыться сеткой мелких капель ещё до того, как поезд тронулся с платформы. Небо над Хогсмидом было серым, тяжёлым, тем серым, которое бывает только ранней осенью в Шотландии, когда лето уже умерло, а зима ещё не родилась, и мир застывает в этом промежуточном состоянии, словно природа не может решить, какой удар нанести следующим.

Люси шла по коридору, придерживая одной рукой сумку, а другой - рукав мантии, который упрямо сползал с исхудавшего плеча. За лето она похудела так, что старая форма висела на ней мешком, а под глазами залегли тени, которые не могли скрыть ни пудра, ни короткий сон. Она старалась не смотреть в окна - отражение в тёмном стекле напоминало ей о том, кем она стала: тонкая, как тростинка, с выступающими ключицами и слишком большими глазами на бледном лице. Она знала, что выглядит плохо. Она знала, что другие это видят. Она просто перестала иметь силы это исправлять.

Вдоль коридора сновали ученики - первокурсники с испуганными глазами, второкурсники, уже успевшие обрести ложную уверенность, старшекурсники, которые сидели в купе и не обращали внимания на толпу. Люси заглядывала в одно купе за другим, надеясь найти свободное место, но всюду были знакомые лица, шумные компании, смех, в который ей совсем не хотелось вписываться. Она видела Мэри Макдональд, которая махала ей рукой из купе, заполненного гриффиндорками, и сделала вид, что не заметила. Она видела Марлин Маккиннон, которая сидела с Фрэнком Лонгботтомом и о чём-то оживлённо спорила, и пошла дальше, не желая ни с кем разговаривать. Она видела Северуса Снейпа, который сидел в углу одного из купе с раскрытой книгой на коленях, и когда их взгляды встретились, в его глазах мелькнуло что-то - не узнавание, нет, скорее любопытство, смешанное с тем особым презрением, которое он приберегал для всех, кто не был Лили Эванс.

***

В соседнем купе, за зашторенными стёклами, воздух был плотным от напряжения, которое не рассеивалось даже в тишине. Барти Крауч сидел у окна, нервно крутя в пальцах волшебную палочку, и его взгляд был прикован к щели в занавеске, через которую он высматривал проходящих по коридору. Его лицо, обычно скрытое за маской насмешливой лёгкости, сейчас было напряжённым, почти хищным.

- Она должна была уже пройти, - сказал он, не оборачиваясь к Регулусу, который сидел в противоположном углу с книгой на коленях. - Я видел, как она заходила в поезд. Где она может быть?

Регулус перевернул страницу с той подчёркнутой медлительностью, которая была его защитой от мира.

- Может быть, она не хочет, чтобы её нашли, - ответил он ровно. - Может быть, она ищет место, где можно побыть одной. Не все любят шумные компании в первый день.

- Она должна быть здесь, - Барти наконец обернулся, и в его глазах была та особенная одержимость, которая делала его одновременно и пугающим, и жалким. - Ты видел её на платформе. Она выглядела... сломленной. Её мать снова до неё добралась. А она всё равно приехала. Она приехала, потому что знает - здесь её ждут.

Регулус поднял взгляд от книги, и его серые глаза встретились с глазами Барти - холодно, оценивающе, без тени той эмоциональной вовлечённости, которая бурлила в собеседнике.

- Ты говоришь о ней так, будто она - вещь, которую можно найти и забрать, - сказал он тихо. - Будто она - трофей.

- А разве нет? - Барти усмехнулся, но в усмешке не было веселья. - Ты видел, как на неё смотрят. Как смотрят на неё Поттер и его компания. Она - приманка. Для них - мишень. Для нас - инструмент. И я собираюсь сделать так, чтобы она стала моим инструментом.

- Ты хочешь не инструмент, - Регулус закрыл книгу, и звук был резким, почти как выстрел. - Ты хочешь владеть ею. Есть разница.

- А ты хочешь сказать, что не хочешь того же? - Барти подался вперёд, его голос стал ниже, почти шёпотом, но в этом шёпоте была угроза. - Я видел, как ты на неё смотришь, Блэк. Ты думаешь, что скрываешь это за своей вежливостью и книгами, но я вижу. Ты хочешь её так же, как и я. Ты просто боишься себе в этом признаться.

Регулус не отвёл взгляда. Его лицо оставалось непроницаемым, как мраморная маска.

- Я хочу, чтобы она была в безопасности, - сказал он холодно. - И если ты думаешь, что твоя «забота» - это то, что ей нужно, то ты ошибаешься. Ты душишь её, Крауч. Ты не даёшь ей дышать.

Барти хотел что-то ответить - его рот уже открылся для резкой реплики, - но в этот момент дверь их купе отъехала в сторону, и в проёме появилась Люси - бледная, с тёмными кругами под глазами, с той особенной усталостью, которая делала её одновременно и хрупкой, и недосягаемой.

- Люси Макнар, - Барти произнёс её имя нараспев, будто пробовал его на вкус, растягивая слоги с той особенной манерой, которая делала даже простые слова похожими на заговор. Его лицо озарилось улыбкой - не тёплой, не искренней, а той собственнической улыбкой человека, который нашёл потерянную вещь и теперь не намерен её отпускать. - Куда ты пропадала всё лето? Мы с Регулусом уже думали, что тебя заколдовали и увезли в неизвестном направлении.

Он ухватил её за запястье - пальцы сомкнулись на её коже с той уверенностью, которая не предполагала возможности отказа, - и увлёк внутрь купе, прежде чем она успела возразить. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, отрезая шум коридора, и на мгновение в купе повисла тишина - нарушаемая только мерным стуком колёс и шелестом переворачиваемых страниц.

Регулус, сидевший у окна с книгой на коленях, поднял взгляд и коротко кивнул - вежливо, сдержанно, как того требовало воспитание, но Люси заметила, как скользнули его глаза по её лицу, задержались на слишком острых скулах, на тёмных кругах под глазами, на том, как сильно морщились рукава мантии, сжимавшиеся на исхудавших запястьях. Он ничего не сказал, но что-то в этом взгляде заставило её плотнее закутаться в мантию, словно та могла защитить её от его слишком проницательных глаз.

- Я не пропадала, - она опустилась на сиденье напротив Регулуса, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той хрипоты, которая появлялась, когда она слишком долго молчала. - Просто было много дел.

- Дел, - повторил Барти с усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Он устраивался рядом с ней куда ближе, чем того требовало приличие, и она чувствовала тепло его тела через ткань мантии. Он взял её за руку - якобы для того, чтобы рассмотреть новое кольцо, которого на самом деле не было, - и его пальцы задержались на запястье чуть дольше необходимого.

Она почувствовала, как он замер.

Синяки были свежими - бледно-жёлтые по краям, тёмные в центре, там, где пальцы матери сжимались особенно сильно, вдалбливая очередное наставление о том, что род не прощает слабости, что она должна быть сильнее, что каждый её провал - это пятно на фамильном гербе, которое нельзя смыть ничем, кроме собственной крови. Люси смотрела на его пальцы, сжимающие её запястье, и думала о том, как странно, что чужой человек может так легко прочитать историю, которую она так старательно прятала.

- Это снова она? - голос Барти изменился, потерял насмешливую лёгкость, став ниже и напряжённее. Он не отпустил её руку, наоборот, его хватка стала внимательнее, почти нежной, но в глазах появилось что-то холодное и острое - та особенная жестокость, которая делала его одновременно и защитником, и угрозой. - Люси.

Регулус поднял взгляд от книги, и Люси видела, как его пальцы слегка напряглись на корешке, но он не вмешался, оставив им пространство для разговора, который, по его мнению, должен был состояться.

- Ничего страшного, - она попыталась выдернуть запястье, но не слишком настойчиво. Пальцы Барти были тёплыми, и это тепло, каким бы неправильным оно ни было, всё же было лучше, чем холод одиночества. - Правда.

- Ничего страшного, - эхом отозвался Регулус, не поднимая взгляда от страницы, и в его тоне было столько яда, что Люси вздрогнула. - Конечно. Ничего страшного. Просто синяки на запястьях, которые выглядят так, будто кто-то пытался сломать тебе кости. Просто бледность, которая не проходит даже после лета. Просто...

- Регулус, - Барти оборвал его, и в его голосе прозвучало что-то похожее на предупреждение. - Не сейчас.

Регулус замолчал, но его взгляд, брошенный на Люси поверх страницы, говорил больше, чем любые слова. Он видел. Он всё видел, и это знание было для неё тяжелее, чем синяки.

Барти не сводил с неё глаз, и та забота, которая читалась в его лице, была настоящей - но настолько перекрученной, что от неё делалось не легче, а тяжелее. Он словно коллекционировал каждую отметину на её коже, будто это давало ему право находиться рядом, быть тем единственным, кто замечает. И в этом было что-то глубоко неправильное - потребность быть единственным свидетелем её боли, будто она была его личным произведением искусства, которое он один имел право созерцать.

- Тебя нужно оттуда забрать, - сказал он тихо, наклонившись ближе, так что его дыхание коснулось её щеки. - Или хотя бы научить защищаться. Кровная магия - старая штука, она умеет ставить на место тех, кто забывает, с кем имеет дело.

Он говорил о крови как о чём-то священном, и Люси знала, что он имел в виду не защиту от матери, а нечто большее - ту самую магию, которую её семья презирала, но которая текла в её жилах, которую она боялась признать даже перед собой.

- Барти, - в голосе Регулуса впервые прозвучало что-то похожее на предупреждение, но он по-прежнему не отрывался от книги, будто сама мысль о том, чтобы вмешаться напрямую, была ему неприятна. - Ты переходишь границы.

- Что? Я предлагаю решение, - Барти пожал плечами, но руку Люси так и не выпустил, продолжая едва заметно поглаживать большим пальцем то место, где темнел самый глубокий синяк. - Ты же знаешь, я прав. Она не может вечно терпеть это. В конце концов, она сломается. И тогда кто будет рядом? Ты? - он бросил на Регулуса короткий, презрительный взгляд. - Ты, который не может даже посмотреть на неё прямо без того, чтобы не спастись за книгой?

- Я не считаю, что насилие можно остановить насилием, - ответил Регулус холодно, и в его голосе не было ни капли сомнения. - И я не считаю, что ритуалы крови - это решение. Это просто другой вид рабства.

Люси знала, что должна была отстраниться. Знала, что в словах Барти было что-то нездоровое, собственническое, что за этой заботой пряталось не столько сочувствие, сколько желание владеть - её доверием, её слабостью, её благодарностью. Знала, что Регулус был прав, и что ритуалы, о которых говорил Барти, были не защитой, а цепью, более тонкой и изящной, чем та, что держала её дома.

Но рука осталась на месте.

Потому что впервые за всё лето кто-то смотрел на её синяки не с раздражением из-за того, что она снова подвела род, а с яростью, направленной не на неё саму. Потому что даже неправильная забота была лучше, чем полное отсутствие любой заботы. Потому что она устала быть сильной, и позволить кому-то другому быть сильным за неё было искушением, которому она не могла сопротивляться.

- Мне не нужны ритуалы, - сказала она наконец, тише, чем хотелось бы, и слова прозвучали неубедительно даже для неё самой.

- Пока не нужны, - легко согласился Барти, будто уступая, хотя по глазам было видно - он просто отложил разговор, а не оставил идею. - Но если передумаешь... ты знаешь, где меня найти.

Он поднялся, потянувшись, и на мгновение его рука задержалась на её плече - тяжёлая, уверенная, как обещание и угроза одновременно.

- Я пойду поищу тележку со сладостями, - сказал он, уже направляясь к выходу. - Мне кажется, я слышал её где-то в конце состава. Не скучайте без меня.

Дверь за ним закрылась, и купе погрузилось в тишину, куда более плотную и тяжёлую, чем та, что была при Барти. Стук колёс казался громче, шелест страниц - отчётливее, и Люси чувствовала, как напряжение медленно покидает её плечи, оставляя после себя только усталость.

Регулус не сразу поднял глаза от книги. Он сидел неподвижно, с той особенной слизеринской выдержкой, которая позволяла ему казаться спокойным, даже когда внутри всё кипело. Люси наблюдала за его пальцами, которые медленно переворачивали страницы, и думала о том, как много он знал, как много видел и как мало говорил.

- Ты позволяешь ему это, - сказал он наконец, и его голос разрезал тишину, как лезвие.

Она открыла глаза. Он смотрел на неё поверх страницы - спокойно, без той театральной ярости, что была у Барти, но с чем-то куда более неприятным. С трезвой оценкой человека, который не строил иллюзий ни о ней, ни о себе.

- Позволяю что? - Люси выпрямилась, хотя усталость тянула её обратно, и попыталась придать голосу твёрдость, которой не чувствовала.

- Держать тебя за руку так, будто ты его собственность. Говорить о ритуалах крови, будто это романтический жест, а не угроза. - Регулус закрыл книгу, заложив страницу пальцем, и впервые за весь разговор посмотрел на неё прямо - в глаза, без страха, без той сдержанности, которую он обычно носил как щит. - Ты умная. Ты понимаешь, что он делает.

- А что он делает? - она постаралась, чтобы голос прозвучал резче, чем получилось, но сама слышала в нём усталость, которая не поддавалась маскировке.

- Собирает доказательства того, что ты в нём нуждаешься, - Регулус произнёс это ровно, без обвинения, как констатацию факта, которую сам не одобрял, но и не собирался драматизировать. - Каждый синяк, который он замечает раньше тебя, каждое «я же говорил, тебе нужна защита» - это не забота, Люси. Это способ сделать так, чтобы однажды ты пришла к нему сама и попросила то, что он предлагает. И когда ты это сделаешь, он будет держать тебя в долгу до конца твоей жизни.

Она отвернулась к окну. За стеклом мелькали поля, размытые дождём, и собственное отражение - слишком острые скулы, слишком большие глаза на исхудавшем лице. Она видела в этом отражении свою мать, свою бабушку, всех женщин её рода, которые тоже смотрели на мир через стекло и думали о том, как выбраться из клетки, в которую их заключили.

- А тебе какое дело? - спросила она тихо, не поворачиваясь. - Ты ведь тоже молчал. Не остановил его. Ты просто сидел там, за своей книгой, и смотрел, как он делает всё, что хочет.

Регулус помолчал. Когда он заговорил снова, в его голосе не было тепла - только сухая, почти усталая честность, которая почему-то ранила больнее, чем участие Барти.

- Потому что не мне тебя останавливать. Ты взрослый человек и сама решаешь, чьи руки на своём запястье терпеть. Я просто не хочу однажды услышать, что твоя мать наконец нашла того, кто поможет ей закончить то, что она начала.

Люси резко обернулась, и что-то в её лице, должно быть, дрогнуло, потому что Регулус на мгновение отвёл взгляд - будто сказал больше, чем собирался, и теперь не мог взять слова обратно.

- Ты ничего не знаешь о моей матери, - произнесла она, и голос предательски сорвался на середине фразы, превратившись в тот самый тихий, почти детский звук, который она ненавидела в себе больше всего. - Ты не знаешь, через что я прохожу. Никто не знает.

- Я знаю достаточно, - он снова открыл книгу, показывая, что разговор для него окончен, но добавил, не поднимая глаз: - Достаточно, чтобы понимать: тебе нужен кто-то, кто скажет «нет», а не кто-то, кто с восторгом скажет «да» на любую твою беду. И если ты не найдёшь такого человека, однажды ты проснёшься и поймёшь, что выбор уже сделан за тебя.

Дверь купе отъехала в сторону раньше, чем Люси успела ответить - Барти вернулся, торжествующе неся охапку шоколадных лягушек и пирожных, и разговор пришлось оставить незаконченным, повисшим где-то между ними, как невысказанная угроза и невысказанное же обещание. Он плюхнулся на сиденье рядом с ней, вновь нарушая её личное пространство, и принялся разворачивать фольгу с таким видом, будто ничего не произошло.

- Я принёс тебе лягушку, - сказал он, протягивая ей шоколадку с той особенной улыбкой, которая должна была означать заботу, но на самом деле означала только одно: я делаю это, чтобы ты была мне должна. - Ты выглядишь так, будто тебе нужно что-то сладкое. Или, может быть, что-то покрепче, - добавил он с намёком, на который она предпочла не реагировать.

Регулус поднял глаза от книги, но ничего не сказал. Только вздохнул - тихо, почти неслышно, - и снова уткнулся в страницы, оставляя их наедине с тем, что должно было быть дружеским разговором, но на самом деле было чем-то совсем иным.

***

В нескольких вагонах от них, в купе Гриффиндора, воздух был настолько плотным от напряжения, что, казалось, его можно было резать ножом. Сириус Блэк сидел у окна, уставившись на мелькающие за стеклом поля, и его лицо было искажено той особенной яростью, которая копилась в нём всё лето и теперь искала выход, как дикий зверь, рвущийся из клетки.

Джеймс Поттер сидел напротив, и его взгляд то и дело скользил по лицу друга - обеспокоенный, напряжённый, готовый в любой момент вмешаться, если Сириус решит сделать что-то, о чём потом пожалеет.

- Ты должен был приехать к нам раньше, - сказал Джеймс, стараясь, чтобы голос звучал легко, будто они обсуждали погоду, а не жизнь, которая разваливалась на части у всех на глазах. - Мои родители были бы рады. Они всегда рады.

- Я не мог, - Сириус ответил резче, чем хотел, и его пальцы сжались на подлокотнике. - Я должен был... разобраться с некоторыми вещами.

- С вещами, - повторил Джеймс, и в его голосе не было ни капли насмешки - только понимание. - Ты имеешь в виду свою мать.

Сириус дёрнулся, будто от удара, и его глаза, тёмные и горячие, встретились с глазами Джеймса.

- Я не хочу говорить об этом, - отрезал он. - Не сейчас.

Питер Петтигрю сидел в углу, и его пальцы нервно теребили край мантии. Он то и дело бросал тревожные взгляды на Сириуса, словно боялся, что тот взорвётся в любую секунду.

- Сириус, может быть, тебе стоит... - начал он, но Сириус оборвал его резким жестом.

- Заткнись, Пит.

Питер замолчал, обиженно поджав губы, и уставился в пол. Джеймс вздохнул, проведя рукой по волосам.

- Ты не можешь вечно злиться на весь мир, - сказал он тихо, наклонившись вперёд, чтобы их голоса не были слышны за стуком колёс. - Это не поможет. Твоя мать... она сделала то, что сделала. Но ты не обязан позволять этому определять тебя.

- О, нет? - Сириус горько усмехнулся, и в его усмешке было столько боли, что Джеймс на мгновение замолчал. - Она выжгла меня с гобелена, Джеймс. Она сказала, что я больше не её сын. Что я - позор рода Блэков. И знаешь что? Я рад. Я рад, что больше не ношу это имя.

- Ты всегда будешь носить это имя, - тихо сказал Джеймс. - Но ты не обязан быть тем, кого они хотят видеть. Ты можешь быть кем угодно.

Сириус ничего не ответил. Он снова отвернулся к окну, и его взгляд застыл на пролетающих мимо полях. И в этот момент поезд начал замедляться, подходя к Хогсмиду.

На платформе было шумно и многолюдно. Ученики высыпали из вагонов, смеясь и перекрикиваясь, и Сириус стоял на перроне, сжимая сумку, и его глаза лихорадочно сканировали толпу. Джеймс что-то говорил о Лили, о том, как он надеется, что она даст ему шанс в этом году, но Сириус не слушал.

Он смотрел на неё.

Люси Макнар вышла из вагона в тот момент, когда Крауч придержал её за плечо - жёстко, собственнически, как будто она была вещью, которую он не намерен отпускать. Сириус видел, как она вздрогнула от его прикосновения, как её плечи напряглись, но она не отстранилась. Она позволила ему увести её в сторону замка, как овцу на заклание.

- Она похожа на труп, - Питер подошёл к Сириусу сзади, и его голос был подобострастным, как всегда. - Бледная, худая. Крауч, наверное, высосал из неё всю кровь.

- Заткнись, - прошипел Сириус, но в его голосе была не злость, а что-то другое - холодная, расчётливая решимость.

- Сириус, - Джеймс нахмурился, заметив выражение лица друга. - Не надо. Не в первый день.

- Она хочет играть в их игры? - Сириус усмехнулся, но в его усмешке не было веселья - только сталь. - Отлично. Посмотрим, насколько её хватит.

Он развернулся и направился к замку, оставляя друзей позади, и в его походке была та особенная уверенность хищника, который знает, что его жертва никуда не денется.

***

Хогвартс встретил их холодом и сыростью - тем особенным холодом, который проникает под кожу и остаётся там, даже когда ты заходишь в замок. Вход в Большой зал был распахнут настежь, и оттуда доносились голоса, смех, звон посуды. Запах свежей выпечки смешивался с сыростью, которую первокурсники принесли с собой после лодочной переправы через озеро, и этот запах казался Люси одновременно и знакомым, и чуждым - как всё в этом замке, что когда-то было домом, а теперь стало напоминанием о том, как сильно она изменилась.

Она шла вдоль гриффиндорского стола к своему месту, стараясь не смотреть по сторонам и не встречаться ни с кем взглядом. Но краем глаза она всё равно видела их - компанию, которая когда-то была её проклятием, а теперь стала чем-то вроде привычной боли.

За гриффиндорским столом было особенно шумно. Новый значок старосты на груди Джеймса Поттера переливался в свете свечей, привлекая взгляды, и он явно наслаждался этим больше, чем хотел показать. Его волосы были ещё более растрёпанными, чем обычно, очки сидели криво, но он не обращал на это внимания - всё его внимание было сосредоточено на Лили Эванс, которая сидела рядом и смотрела на него с выражением, в котором смешались ирония и что-то куда более тёплое, чем она сама, вероятно, готова была признать.

- Староста факультета, - произнесла Лили, и в её голосе слышалась та особенная интонация, которую она приберегала для моментов, когда хотела одновременно и подколоть, и похвалить. - Кто бы мог подумать.

- Я тоже удивлён, - Джеймс улыбнулся ей так, будто в зале, кроме неё, никого не было, и подвинулся на скамье чуть ближе, освобождая ей место. - Но я стараюсь быть достойным доверия.

- Ты? Достойным доверия? - Лили приподняла бровь, и в этом жесте было столько иронии, что Сириус, сидевший напротив, не сдержал короткого смешка. - С твоей-то репутацией?

- Репутация может меняться, - Джеймс пожал плечами, но в его глазах заплясали искорки, указывающие на то, что он не слишком-то верил в собственные слова. - Особенно когда есть ради кого меняться.

Лили отвернулась, но румянец, заливший её щёки, выдал её с головой. Она взяла кубок с соком и сделала глоток, явно стараясь скрыть то, что чувствовала.

Рядом с ними Сириус Блэк сидел так, словно его усадили силой. За лето он изменился - похудел, огрубел какой-то новой, злой уверенностью, а в глазах застыло то мрачное упрямство, которое появляется у людей, сжегших мосты и не жалеющих об этом вслух, хотя внутри всё ещё болит. Вальбурга выжгла его с фамильного гобелена в июле, и с тех пор он жил у Поттеров, но радости встречи с новым курсом это ему не прибавляло - только новую, острую готовность сорваться на первом, кто подвернётся под руку.

Он смотрел на стол перед собой с таким видом, будто надеялся, что он загорится, и крутил в пальцах вилку, которая, казалось, вот-вот должна была согнуться от его раздражения.

- Сириус, - сказал Джеймс, понизив голос, - ты хотя бы попытайся выглядеть так, будто рад вернуться. Ради меня, если не ради себя.

- Я рад вернуться, - ответил Сириус, и в его голосе было столько сарказма, что Джеймс поморщился. - Я просто не рад видеть некоторых людей.

Он не уточнил, кого именно, но его взгляд, брошенный через зал, был красноречивее любых слов. Он смотрел на Слизеринский стол - туда, где сидели его брат, и в этом взгляде была такая смесь ненависти и боли, что становилось не по себе.

Питер Петтигрю сидел напротив, не сводя с Сириуса заискивающего взгляда, будто ждал команды, на кого наброситься следующим. Его пальцы нервно теребили край мантии, и он то и дело бросал тревожные взгляды на Джеймса, словно проверяя, не перешёл ли тот на сторону врага.

- Может быть, нам стоит просто наслаждаться ужином? - предложил Питер с той особенной, почти умоляющей интонацией, которая делала его одновременно и жалким, и раздражающим. - Зачем портить вечер?

- Потому что вечер уже испорчен, - отрезал Сириус. - С тех пор как я вошёл в этот зал.

Люси шла вдоль стола и краем глаза видела всё это - их компанию, их разговоры, их маленькие драмы. Но она не хотела смотреть. Она хотела просто пройти мимо, добраться до своего места, где её никто не ждал, и просто исчезнуть.

Но Сириус, не поворачивая головы, выставил ногу.

Всё произошло быстро. Носок её ботинка зацепился за его лодыжку, и она полетела вперёд - не успев даже вскрикнуть, только охнула, ударившись коленом о каменный пол между столами. Боль обожгла кожу, ткань чулка мгновенно потемнела от крови, а сумка отлетела в сторону, рассыпав по полу перья и свитки.

Зал притих - ровно настолько, чтобы стал слышен смех Питера, визгливый и довольный, будто он всю жизнь мечтал увидеть чьё-то унижение и наконец дождался.

- Ой, прости, - голос Сириуса был полон издёвки, лишённой всякого раскаяния. - Не заметил тебя, Макнар. Ты такая... незаметная в последнее время.

Его слова были жестокими, но не такими жестокими, как его взгляд - холодный, презрительный, настолько полный превосходства, что Люси почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не стыд - хотя щёки горели. Не боль - хотя колено пульсировало. А что-то более тёмное, более опасное: глухая, вязкая ярость, копившаяся всё лето под слоем усталости и молчаливого подчинения, и теперь выплеснувшаяся наружу.

Магия сорвалась раньше, чем она успела её сдержать.

Тарелка перед Сириусом взорвалась с оглушительным треском - фарфор разлетелся на десятки осколков, овсянка широким веером плеснула ему в лицо и на мантию, залепив волосы и стекая по вороту рубашки. Кто-то за соседним столом вскрикнул, отшатываясь от осколков, кто-то расхохотался - в отличие от Питера, этот смех был направлен уже не на Люси.

На мгновение в Большом зале повисла абсолютная тишина. Сириус застыл, не веря собственным глазам, а затем медленно поднял взгляд - с лица, залитого овсянкой, на Люси, стоявшую в проходе между столами со сбитым дыханием и странным, почти пугающим выражением лица: смесь потрясения от собственного всплеска и мрачного, тёмного удовлетворения от того, что этот всплеск попал именно туда, куда нужно.

- Ты совсем спятила? - он шагнул к ней через проход, и по столу за его спиной кто-то уже торопливо взмахивал палочкой, убирая осколки. - Это была неконтролируемая магия, ты могла мне глаза выбить!

- Ты первый поставил мне подножку, - голос Люси дрожал, но она не отступила, хотя колено под разорванным чулком горело огнём, и она чувствовала, как кровь течёт по ноге, пропитывая чулок и ботинок.

- Я просто хотел проверить, жива ли ты ещё, - Сириус усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. - Похоже, да. И у тебя всё ещё есть яйца, чтобы взрывать тарелки перед всей школой.

- Блэк! - голос профессора Флитвика донёсся откуда-то из-за стола профессоров, высокий и пронзительный, полный возмущения. - Немедленно прекратите!

Но Люси не слышала его. Она смотрела на Сириуса, и в её груди разрасталось что-то, чему она не могла подобрать названия - не гнев, не страх, а странное, почти лихорадочное чувство, которое она боялась признать даже перед собой.

- Ты думаешь, ты можешь делать всё, что хочешь, Блэк? - прошептала она, и в её голосе была такая смесь усталости и ярости, что Сириус на мгновение замер. - Думаешь, ты такой особенный, что можешь унижать кого угодно, потому что тебе больно?

Он не успел ответить. Профессор Макгонагалл, привлечённая грохотом и всеобщим гулом, уже шла между столами, и по её лицу было ясно: разбираться она собирается не здесь.

- Блэк. Макнар. За мной, - голос декана не терпел возражений, и весь Большой зал проводил их взглядами, пока она вела обоих к выходу, а шёпот за спиной множился с каждым шагом. Люси чувствовала, как все взгляды прикованы к ней - любопытные, осуждающие, сочувствующие - и это было хуже, чем сама боль в колене.

Когда дверь за ними закрылась, в Большом зале повисла та особенная тишина, которая бывает после скандала, - напряжённая, полная невысказанных слов и осуждений. А затем шёпот прорвался, как вода через плотину.

- Ты видел её лицо? - прошептал кто-то из слизеринцев. - Она была в ярости. Настоящей ярости. Я никогда не видел, чтобы кто-то так контролировал магию без палочки.

- Это не контроль, - ответил другой голос. - Это потеря контроля. Она могла убить его.

Джеймс Поттер сидел за гриффиндорским столом, и его лицо было бледным от гнева. Он смотрел на пятна крови на каменном полу, оставшиеся от колена Люси, и в его глазах была смесь отвращения и беспокойства.

- Сириус, - сказал он тихо, но в его голосе была сталь. - Что ты наделал?

***

Кабинет Макгонагалл встретил их привычной строгостью - ряды книг, портрет спящего шотландского пейзажа над камином, тиканье часов на стене. В камине горел огонь, но он не давал тепла - только свет, мерцающий и неверный, отбрасывающий длинные тени на стены и делающий лицо профессора ещё более суровым, чем обычно.

Макгонагалл обошла стол, села, сцепила руки перед собой и оглядела обоих - растрёпанных, злых, всё ещё не остывших от произошедшего. Люси стояла, стараясь не опираться на раненую ногу, и чувствовала.

- Блэк! Макнар! - она резко стукнула палочкой по столешнице, и звук получился неожиданно громким в тишине кабинета. - Вы старожилы факультета, пятый курс! Что за позорные драки в первый же вечер?

- Он поставил мне подножку, - начала Люси, но Макгонагалл подняла ладонь, обрывая её на полуслове.

- Мне неинтересно, кто начал, - отрезала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия. - Мне интересно, что двое пятикурсников устроили представление на весь зал в первый учебный вечер, вместо того чтобы показывать пример младшим. Отработка. Три недели. Будете драить кубки в трофейной комнате - без магии.

- Профессор, это несправедливо... - начал Сириус, но взгляд Макгонагалл заставил его замолчать быстрее, чем любые слова. Она смотрела на него так, будто он был самым большим разочарованием в её педагогической карьере, и в этом взгляде было что-то, что заставило его опустить глаза.

- Справедливость, Блэк, - произнесла она медленно, с той особенной интонацией, которая делала её слова похожими на приговор, - это то, что вы заслуживаете, а не то, что вам полагается по праву рождения. Запомните это.

Она перевела взгляд на Люси, и в этом взгляде было что-то другое - не осуждение, а скорее разочарование. Будто она ожидала от Люси большего, будто видела в ней что-то, чего не видели другие.

- Свободны, - произнесла она тоном, не оставлявшим пространства для дальнейших споров, и отвернулась к окну, показывая, что разговор окончен.

Они вышли из кабинета почти одновременно, и дверь за ними закрылась с глухим стуком. В коридоре было пусто - все давно разошлись по факультетским гостиным, и только эхо шагов да свет редких факелов сопровождали их в напряжённом молчании.

Люси сделала несколько шагов, стараясь не хромать, но каждое движение отдавалось болью в колене. Она чувствовала, как кровь стекает по ноге, и знала, что если не остановится, то скоро оставит кровавый след на каменном полу.

Не успела она сделать и трёх шагов, как пальцы Сириуса сомкнулись на её локте - грубо, до боли, - и в следующее мгновение спина врезалась в холодный камень стены. Удар был настолько сильным, что у неё перехватило дыхание, и она на мгновение потеряла ориентацию в пространстве.

- Ты думаешь, ты особенная, Макнар? - его лицо было слишком близко, всё ещё липкое от засохшей овсянки, глаза потемнели от злости, смешанной с чем-то похожим на страх. - Да твоя магия - это гниль. От тебя несёт чертовщиной, и весь замок это чувствует, просто боится сказать вслух.

Его пальцы впивались в её локоть, оставляя синяки на синяках, и она чувствовала, как его дыхание обжигает её лицо. Он был так близко, что она могла видеть каждую ресницу, каждую капельку пота на его лбу, каждую чёрточку его лица, искажённого гневом.

Люси не отшатнулась. Она медленно опустила взгляд на его пальцы, стиснувшие её локоть до синяков, а затем подняла глаза обратно к его лицу - и в этом взгляде не было ни страха, ни обиды, только холодное, почти отстранённое презрение.

Затем она плюнула ему под ноги.

Сириус отшатнулся - не столько от плевка, сколько от того, с каким ледяным спокойствием она это сделала, будто он был не человеком, а грязью, недостойной даже настоящей ярости. Хватка на её локте на мгновение ослабла, и Люси воспользовалась этим, чтобы вырваться, отступив на шаг вдоль стены.

- Договорил? - её голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё дрожало - от боли в колене, от унижения перед всем залом, от слов Регулуса в поезде, которые она так и не смогла выкинуть из головы, от этого нового, свежего оскорбления. - Тогда отойди от меня, Блэк.

- Или что? - он усмехнулся, но в этой усмешке было слишком много показного, слишком мало настоящей уверенности. - Взорвёшь ещё одну тарелку? Устроишь пожар в гостиной? Все знают, что с твоей магией что-то не так, Макнар. Даже профессора шепчутся об этом в учительской, думаешь, я не слышал?

Он попал в точку. Удар был более точным, чем он, вероятно, рассчитывал - она сама не знала, слышал он что-то реальное или просто бил наугад, туда, где, по его мнению, было больнее всего. Но слова о профессорах, шепчущихся в учительской, заставили что-то внутри неё сжаться.

- Ты понятия не имеешь, что не так с моей магией, - сказала она тихо, и её голос был настолько спокоен, что это было почти страшно. - И, поверь, лучше тебе этого не знать.

Что-то в её тоне - не угроза, а странная, усталая уверенность человека, которому действительно есть что скрывать, - заставило Сириуса замолчать на секунду дольше, чем ему хотелось бы. Он смотрел на неё так, будто пытался разглядеть что-то за её словами, но потом, видимо, решил, что не стоит того, и мотнул головой, разворачиваясь.

- Три недели совместной отработки, - бросил он через плечо, уже уходя по коридору. - Постарайся не взорвать и вёдра с водой, Макнар.

Люси смотрела ему вслед, пока звук его шагов не стих за поворотом, а затем медленно сползла спиной по стене, опускаясь на холодный каменный пол. Боль в колене была острой, пульсирующей, и когда она подняла подол мантии, чтобы посмотреть на рану, она увидела, что чулок промок насквозь, а кровь уже начала застывать на коже, липкая и тёмная.

Она не плакала. Она просто сидела на холодном камне, прислонившись головой к стене, и смотрела в пустоту коридора. Где-то далеко слышались голоса, чей-то смех, звуки праздника, который продолжался без неё. И этот звук был самым болезненным из всех - звук мира, который живёт своей жизнью, пока ты сидишь в одиночестве, истекая кровью, и никто не замечает.

Она просидела так несколько минут, прежде чем заставила себя подняться. Каждое движение было мучительным, но она знала: если она останется здесь, то никогда не встанет. Она должна была идти в больничное крыло, залечить рану, а затем вернуться в гостиную Гриффиндора.

Она сделала несколько шагов в сторону больничного крыла, когда из-за поворота послышались шаги. Она замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, но когда из тени вышел Барти Крауч, она не знала, испытывает ли облегчение.

- Я искал тебя, - сказал он, и его голос был напряжённым, почти злым. - Я слышал, что произошло в Большом зале. Блэк снова...

- Всё в порядке, - перебила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я уже иду в больничное крыло.

- В порядке? - Барти усмехнулся, и в его усмешке было что-то злое, холодное. - Ты истекаешь кровью, а говоришь, что всё в порядке. Ты всегда так делаешь. Терпишь. Молчишь. Позволяешь им делать с тобой что угодно.

Он шагнул к ней, и его рука легла на её плечо - тяжело, собственнически, не давая ей отстраниться.

- Я найду его, - сказал он тихо, и в его голосе была сталь. - Я найду Блэка и объясню ему, что нельзя трогать то, что принадлежит мне.

- Я не принадлежу тебе, - ответила она, но голос прозвучал слабее, чем ей хотелось бы.

- Пока нет, - Барти улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное, что-то, что заставило её внутренне сжаться. - Но однажды ты поймёшь, что я единственный, кто действительно заботится о тебе. Единственный, кто видит тебя такой, какая ты есть, и не отворачивается.

Он отпустил её, и Люси почувствовала, как холод возвращается на её плечо, как будто его прикосновение было единственным источником тепла.

- Иди в больничное крыло, - сказал он, и его голос снова стал мягким, почти заботливым. - Я провожу тебя.

- Не нужно, - ответила она, отступая на шаг. - Я справлюсь сама.

Барти смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать - не гнев, не разочарование, а скорее терпеливая уверенность человека, который знает, что рано или поздно получит то, что хочет.

- Как скажешь, - сказал он наконец и отступил в тень, позволяя ей пройти.

***

Подземелья Слизерина хранили холод даже в начале сентября - камень здесь, казалось, никогда не прогревался, сколько бы факелов ни горело вдоль стен. Люси шла по узкому коридору за гостиной, и Барти шёл рядом, придерживая её под локоть с той собственнической уверенностью, с какой держал бы дорогую вещь, которую не хочет уронить. Колено, забинтованное мадам Помфри всего два часа назад, снова начинало ныть от быстрого шага по каменным ступеням.

Мадам Помфри смотрела на неё с беспокойством, когда Люси пришла в больничное крыло. Она не задавала вопросов - просто обработала рану, наложила заживляющее заклинание и перевязала колено, глядя на Люси поверх очков с тем особенным выражением, которое появляется у людей, которые видят слишком много и научились не спрашивать.

- Это заживёт за день-два, - сказала она, и в её голосе не было осуждения, только усталость. - Но в следующий раз... будь осторожнее.

Люси не ответила. Она просто кивнула и ушла, оставляя за собой запах крови и лекарств.

- Тебе не обязательно нервничать, - сказал Барти, не оборачиваясь, будто прочитал что-то в её напряжённом молчании. - Они все свои. Тебе там будут рады.

Он говорил так, будто место, куда он её вёл, было безопасным убежищем, а не чем-то совершенно иным. Люси не была уверена, что хочет, чтобы ей были рады именно там, но спорить не стала - с того самого разговора в поезде она перестала находить в себе силы спорить с Барти о чём бы то ни было, связанном с этим кругом людей.

Он открыл неприметную дверь, спрятанную за гобеленом с изображением какого-то давно забытого слизеринского герба, и втянул её внутрь. Комната оказалась небольшой, но обжитой - низкий потолок, каменные своды, несколько потрёпанных кресел вокруг стола, заставленного пустыми кубками и огарками свечей. Воздух был плотным от дыма - кто-то курил, хотя это строго запрещалось внутри замка, - и разговоры стихли ровно на мгновение, когда дверь открылась.

Эйвери сидел, закинув ноги на низкий столик, с видом человека, который здесь главный, хотя таковым, очевидно, не являлся. Его глаза были полуприкрыты, и он смотрел на вошедших с той ленивой наглостью, которая была его визитной карточкой. Мульсибер расположился в кресле у камина, лениво крутя в пальцах волшебную палочку, и время от времени направлял её на огонь, заставляя пламя менять цвет - от зелёного до фиолетового.

Регулус стоял чуть в стороне от остальных, у окна - хотя окон в подземелье не было, и это была скорее иллюзия, зачарованная так, чтобы создавать видимость вечернего неба над озером. Он смотрел на тёмную воду, и его лицо было непроницаемым, как маска.

А в самом центре комнаты, у камина, расположился Люциус Малфой - в идеально отглаженной мантии, с этим особенным выражением превосходства, которое, казалось, никогда не покидало его лица, будто было пришито к чертам вместе с бровями. Его волосы были такими светлыми, что почти сливались с кожей, и он сидел с неестественной грацией, которая была одновременно и величественной, и пугающей.

- Крауч, - Люциус коротко кивнул, окинув взглядом вошедших. Затем его взгляд задержался на Люси - оценивающий, холодный, скользнувший по ней так, будто он взвешивал, стоит ли она внимания. - А это, стало быть, та самая мисс Макнар, о которой я столько слышал.

- Люси, - Барти произнёс это с гордостью, будто представлял приз, и в следующую секунду его рука легла ей на талию - уверенно, демонстративно, прижимая её ближе к своему боку, чтобы всем в комнате было предельно ясно: она с ним, она принадлежит этому кругу через него.

Люси стало тошно - не от прикосновения самого по себе, а от того, как оно было сделано напоказ, будто она была не человеком со своими мыслями и границами, а меткой, которую Барти ставил на видное место. Она заставила себя не отшатнуться, вежливо кивнула Люциусу, и постаралась, чтобы лицо не выдало ничего из того, что творилось внутри.

- Наслышан о твоей семье, - продолжил Люциус, усаживаясь обратно в кресло с грацией человека, привыкшего, что его движения всегда кто-то наблюдает. - Древний род. Жаль, что почти угасший.

Он говорил о её роде так, будто тот был экспонатом в музее, и Люси чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и горькое.

- Моя семья... - начала она, но Люциус поднял руку, останавливая её.

- Я знаю о твоей семье всё, что нужно знать, - сказал он мягко, но в этой мягкости была сталь. - Твоя мать, Валери Макнар, когда-то была одной из самых блестящих ведьм своего поколения. А теперь она... - он сделал паузу, будто подбирая слова, - ...затворница, которая не покидает поместья и не появляется в обществе.

Люси сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

- Моя мать никогда не была затворницей.

- Нет? - Люциус приподнял бровь, и в его глазах мелькнула насмешка. - Тогда почему я не видел её ни на одном приёме за последние десять лет? Почему никто не видел её?

Эйвери рассмеялся, и его смех был резким, неприятным.

- Может быть, она просто не хотела показывать своё лицо после того, как её род пришёл в упадок, - сказал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия.

- Эйвери, - Регулус подал голос из своего угла, и его тон был холодным, как лёд. - Достаточно.

Эйвери замолчал, бросив на Регулуса злой взгляд, но ничего не сказал. Было видно, что он боится Регулуса, или, по крайней мере, уважает его достаточно, чтобы не перечить ему в присутствии других.

- Регулус прав, - сказал Люциус, и в его голосе была улыбка, которая не отражалась на лице. - Мы здесь не для того, чтобы обсуждать семейные дела мисс Макнар. У нас есть более важные вопросы.

И разговор действительно свернул - от Люси и её рода к куда более серьёзным материям. Люциус заговорил тихо, размеренно, тем тоном, каким обычно говорят о вещах, которые не должны выйти за пределы комнаты: о переменах, которые грядут, о человеке, чьё имя произносить вслух здесь не решался никто, кроме самого Люциуса, и то - с почтительным придыханием, будто произносил не имя, а титул.

- Лорд Волан-де-Морт видит дальше, чем видит министерство, - говорил он, и в его голосе звучала неподдельная, взращенная годами убеждённость. - Он понимает, что чистота крови - не предрассудок, а вопрос выживания магии как таковой. Вы все, - он обвёл комнату взглядом, задержавшись на миг на Регулусе, - однажды встанете перед выбором. И я надеюсь, что сделаете его правильно.

Люси слушала, и внутри неё разрасталось чувство, которое она не могла назвать. Это не было страхом - она слишком устала, чтобы бояться. Это не было гневом - она слишком привыкла к гневу, чтобы он её удивлял. Это было странное, почти отстранённое любопытство: она смотрела на этих людей, на их веру, на их уверенность, и пыталась понять, что ими движет.

Мульсибер поддакивал слишком часто и слишком горячо, Эйвери кивал с видом человека, уже принявшего решение задолго до этого разговора. Барти слушал, не отпуская Люси от себя, и время от времени сжимал её талию чуть крепче, будто хотел, чтобы и она разделяла его восторг перед словами Люциуса. Его пальцы были тёплыми даже через ткань мантии, и это тепло было одновременно и успокаивающим, и отвратительным.

- Ты слышишь, Люси? - прошептал он ей на ухо, когда Люциус сделал паузу, чтобы перевести дыхание. - Это будущее. Мы - будущее. И ты будешь с нами.

Она не ответила. Она просто смотрела на Регулуса, который стоял у окна, скрестив руки, и в его глазах было что-то, чего она не могла понять. Не презрение - он слишком хорошо умел скрывать свои чувства. Не страх - он был слишком храбрым для этого. Что-то более сложное. Что-то похожее на грусть.

Собрание тянулось ещё около часа - разговоры о вербовке, о том, кто из старшекурсников «готов», а кто ещё «сомневается», о письме, которое Люциус должен был передать кому-то в министерстве. Люси всё это время молчала, изредка кивая, когда Барти обращался к ней напрямую, и считала минуты до момента, когда сможет уйти.

Когда собрание наконец начало распадаться - Люциус первым поднялся, сославшись на то, что его ждут в другом месте, за ним потянулись остальные, - Барти отвлёкся на разговор с Эйвери о чём-то, показавшемся ему важным, и Люси воспользовалась этим, чтобы незаметно выскользнуть к выходу.

Регулус догнал её у самой двери, там, где гобелен скрывал проход обратно в коридор. Он не схватил её за руку, не остановил силой - просто оказался рядом, слишком близко, и заговорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены подземелья умеют слушать.

- Мой брат узнает, что ты была здесь, - сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения - только сухая, тревожная серьёзность. - Кто-нибудь проболтается, или Малфой упомянёт при ком-то не том, и это дойдёт до Сириуса. Он сойдёт с ума.

- Мне нет дела до того, что подумает твой брат, - Люси попыталась протиснуться мимо него к выходу, но Регулус слегка сместился, преграждая путь - не грубо, но достаточно, чтобы она остановилась и посмотрела ему в глаза.

- Он считает Гриффиндор своей территорией, - продолжил Регулус, понизив голос ещё сильнее, - а тебя - своей личной игрушкой для битья. Не потому что ты ему важна, а потому что ты удобная мишень - слизеринка наполовину по духу, дочь угасающего рода, девчонка, которую можно унижать безнаказанно, и никто не вступится. Если он узнает, что ты была здесь, среди нас, он не остановится на подножке в Большом зале.

Люси замерла, чувствуя, как холод подземелья проникает под кожу глубже, чем прежде. Она смотрела на Регулуса, и в его глазах было что-то, что заставляло её верить ему - не потому что он был честным, а потому что он был прав.

- Тогда пусть не узнает, - сказала она наконец, хотя понимала, насколько наивно это звучит в стенах, где секреты хранились ровно до тех пор, пока кому-то не становилось выгодно их выдать.

Регулус посмотрел на неё долгим взглядом - не жалостливым, но и не равнодушным, - а затем молча отступил в сторону, пропуская её к выходу. Она прошла мимо него, чувствуя на себе его взгляд, и когда дверь за ней закрылась, она услышала тихий вздох, который мог быть и её собственным.

***

Кабинет Защиты от тёмных искусств был заставлен партами, сдвинутыми к стенам, чтобы освободить пространство в центре для практики. Профессор - невысокий, суетливый волшебник, чьё имя пятикурсники успели выучить только к концу первой недели, - расхаживал перед выстроившимся в очередь классом, потирая руки в предвкушении.

- Ридикулус, - повторял он в который раз, и его голос был настолько монотонным, что ученики начали переглядываться с нетерпением. - Ключ не в силе взмаха, а в ясности мысли. Вы должны точно представить, во что превращаете свой страх, прежде чем произнести заклинание. Нерешительность - ваш главный враг здесь, не боггарт.

Шкаф в углу класса подрагивал, издавая глухие удары изнутри, и с каждым учеником, выходившим вперёд, менял облик - превращался то в гигантского паука, с визгом разгоняемого одним из пуффендуйцев в подобие клубка ниток, то в высохшую мумию, которую кто-то из когтевранцев с трудом превратил в свёрток бинтов, путающийся в собственных ногах.

Лили Эванс вышла вперёд с уверенностью, которая была ей свойственна, и когда шкаф распахнулся, из него выступила тень - высокая, тонкая, с длинными чёрными волосами и глазами, полными слёз. Это была её мать - но не та, которую она знала, а та, которую боялась увидеть: больная, умирающая, протягивающая к ней руки с мольбой о помощи, которую Лили не могла дать.

- Ридикулус, - произнесла она твёрдо, и фигура её матери превратилась в кучку блестящих монет, рассыпавшихся по полу. Класс засмеялся, а профессор одобрительно кивнул.

Северус Снейп вышел следующим, и его боггарт принял форму Джеймса Поттера - но не обычного, а того, который всегда появлялся в его кошмарах: насмешливого, жестокого, с палочкой, направленной прямо на него.

- Ридикулус, - прошипел Северус, и фигура Джеймса превратилась в нелепого клоуна, который споткнулся о собственную ногу. Но в глазах Северуса не было облегчения - только ненависть, которая не могла быть уничтожена одним заклинанием.

Люси стояла почти в самом конце очереди, чувствуя, как с каждым шагом вперёд к горлу подкатывает тошнота. Она знала, каким будет её страх. Знала уже давно, с того самого раза, когда впервые увидела боггарта на третьем курсе и убежала с урока под благовидным предлогом, лишь бы не проходить через это перед всем классом.

Сегодня сбежать было некуда.

- Мисс Макнар, - позвал профессор, и в этот момент шкаф, до этого принявший форму огромной змеи для предыдущего ученика, снова содрогнулся, готовясь к следующему превращению.

Люси шагнула вперёд, чувствуя, как дрожат колени - и не только от старой раны, ноющей под повязкой. Класс притих, наблюдая, палочка в её руке казалась чужой и слишком тяжёлой. Она смотрела на шкаф, и внутри неё разрасталось что-то, что она не могла контролировать - не страх, а что-то более тёмное, более древнее.

Дверцы шкафа распахнулись.

Фигура, выступившая оттуда, была высокой, худой, с прямой спиной и лицом, искажённым тем особенным выражением ярости, которое Люси знала лучше собственного отражения. Валери Макнар стояла посреди класса - ровно такая, какой являлась в самые страшные моменты дома: волосы растрёпаны, глаза лихорадочно блестят, а в вытянутой руке подрагивает палочка, направленная прямо на Люси.

- Ты ошибка, - голос боггарта звучал точь-в-точь как голос матери, пронзительный и полный презрения, разносящийся по притихшему классу с жестокой отчётливостью. - Твоя магия принадлежит мне!

Кончик палочки вспыхнул красным, и хотя разум подсказывал Люси, что это лишь иллюзия, тело откликнулось раньше, чем она успела это осознать - мышцы вспомнили боль, которую однажды уже пришлось терпеть, и она застыла, не в силах поднять руку, не в силах произнести хотя бы слово.

- Мисс Макнар, заклинание, - голос профессора донёсся будто издалека, встревоженный, но Люси не могла пошевелиться. Боггарт делал шаг вперёд, продолжая замахиваться палочкой, лицо его - её лицо, лицо матери - кривилось всё сильнее, и слова сыпались одно за другим, каждое как удар: слабая, недостойная, позорящая род, ты никогда не будешь достойна, ты не можешь контролировать свою магию, ты ничто.

Класс замер. Кто-то охнул. Лили Эванс, стоявшая неподалёку, шагнула вперёд, явно намереваясь вмешаться - её палочка уже поднималась, готовая перехватить заклинание, - но её опередили.

Сириус оказался рядом раньше, чем кто-либо успел среагировать. Он вышел из ряда одним резким движением, встал плечом почти вплотную к застывшей Люси и вскинул палочку.

- Ридикулус!

Боггарт содрогнулся, замер на середине движения, а затем начал меняться - фигура Валери сжалась, вытянулась, покрылась серой шерстью, пока не превратилась в нелепую, дёргано прыгающую крысу с человеческим, всё ещё искажённым злобой лицом, комично пищащую и путающуюся в собственном хвосте. Класс взорвался нервным смехом, а профессор, воспользовавшись моментом, быстро уничтожил тварь вспышкой заклинания, отправив боггарта обратно в небытие шкафа.

Тишина, повисшая после смеха, была едва ли не тяжелее, чем та, что предшествовала превращению.

Сириус опустил палочку и повернулся к Люси. Она ожидала увидеть на его лице то же самое презрение, ту же насмешку, с которой он смотрел на неё в поезде и в коридоре у кабинета Макгонагалл - готовилась к новой порции унижения, потому что теперь он видел то, что она скрывала даже от себя самой.

Но насмешки не было.

В его глазах застыло что-то иное - острое, почти лихорадочное узнавание, дикий, необъяснимый триумф человека, который только что заглянул за чужую броню и увидел там не силу, которую все привыкли приписывать её нестабильной, пугающей магии, а обнажённый, беззащитный страх. Он смотрел на неё так, будто нашёл ключ, будто теперь знал о ней что-то, что давало ему власть - не над её магией, а над ней самой.

Люси не смогла выдержать этот взгляд. Она отвела глаза первой, чувствуя, как щёки заливает жаркий, унизительный румянец, и весь остаток урока просидела, глядя в одну точку на исцарапанной поверхности парты, остро ощущая на себе этот взгляд - даже когда он, казалось, был обращён совсем в другую сторону.

***

Коридор опустел не сразу - ученики расходились медленно, обсуждая увиденное вполголоса, и кто-то из гриффиндорцев бросил в сторону Люси сочувствующий взгляд, тут же отведённый, стоило ей поднять глаза. Она собирала вещи со своей парты нарочито медленно, надеясь, что если протянуть время, класс опустеет прежде, чем ей придётся выходить под общими взглядами.

Лили задержалась у двери - не специально, во всяком случае, не выглядело так, будто она подстраивала это нарочно. Просто завязывала шнурок на сумке чуть дольше необходимого, поглядывая в сторону Люси с тем выражением, которое появляется у людей, когда они хотят подойти и заговорить, но не находят, с чего начать.

Их пути пересеклись у самого выхода - случайно, просто потому что обе одновременно оказались в дверном проёме.

- Ты в порядке? - спросила Лили, и в голосе не было ни капли жалости напоказ, только простое, искреннее беспокойство человека, который сам однажды был мишенью чужой жестокости и узнавал её отголоски в других.

Люси на мгновение замерла. Слова были простыми, безобидными - ровно теми, какими и должны быть, - но что-то в них всё равно отозвалось внутри неприятным холодком. Не потому что Лили сделала что-то не так. Просто принимать чужое участие оказалось труднее, чем его отвергать.

- В порядке, - ответила она коротко, почти на автомате, и посмотрела мимо Лили, в коридор, будто высматривая путь для отступления.

Лили не стала настаивать. Кивнула, чуть напряжённо улыбнулась и, кажется, хотела добавить что-то ещё - может быть, предложение поговорить позже, может быть, просто слова поддержки, - но передумала, встретив закрытое, отстранённое выражение на лице Люси, ясно говорившее: не сейчас, не с тобой, не здесь.

- Ладно, - сказала Лили вместо этого. - Если что.

Она отступила в сторону, пропуская Люси в коридор, и они разошлись каждая в свою сторону - Лили к гриффиндорцам, столпившимся у лестницы, Люси к пустому переходу, ведущему в сторону библиотеки, где можно было спрятаться до следующего урока. Ни та, ни другая не заговорили снова - ни в тот день, ни в последующие недели. Между ними так и осталась эта странная, невысказанная связь несостоявшегося разговора: жест, сделанный вовремя, но принятый слишком поздно, чтобы из него выросло что-то большее.

***

В подземельях Слизерина, в той же комнате за гобеленом, где несколькими днями ранее проходило собрание, теперь сидели только трое. Люциус Малфой расположился в кресле у камина, лениво помешивая огонь кончиком палочки, и его лицо было задумчивым, почти мечтательным. Регулус стоял у стены, скрестив руки, с тем напряжённым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он оказывался в одной комнате с Малфоем. Барти сидел на подлокотнике кресла, и его глаза горели нетерпением.

- Ты слышал, что произошло на Защите от тёмных искусств? - спросил Люциус, не оборачиваясь. - Боггарт принял форму её матери.

- Слышал, - ответил Регулус, и его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. - И что с того?

- То, что её страх перед матерью - это ключ, - Люциус повернулся к нему, и в его глазах была та особая холодная расчётливость, которая делала его опасным. - Валери Макнар когда-то была одной из нас. Она знала Лорда, до того как он стал... тем, кем он стал. Она отказалась от его предложения. А её дочь... - он сделал паузу, будто смакуя вкус собственных слов, - её дочь является идеальным инструментом. Древняя кровь, сломленная воля, магия, которую она боится использовать. Если мы сможем привязать её к Лорду, мы получим доступ к родовой магии Макнаров. А это, - он посмотрел на Барти, - твой шанс, Крауч.

- Я знаю, - Барти кивнул, и в его голосе была гордость, смешанная с нетерпением. - Я работаю над этим.

- Ты работаешь над этим, - повторил Регулус, и в его голосе впервые прозвучала сталь. - Ты используешь её слабость, чтобы сделать её зависимой от тебя. Это не работа, Крауч. Это манипуляция.

- Это стратегия, - Люциус перебил его, и его голос стал жёстче. - Ты слишком мягок, Регулус. Ты видишь в ней жертву, а я вижу ресурс. И если ты не можешь принять это, возможно, тебе стоит пересмотреть своё место в этом круге.

Регулус сжал губы, и его лицо побледнело. Он смотрел на Люциуса, и в его глазах была борьба, которую он не мог скрыть - между тем, что он знал, и тем, во что он хотел верить.

- Оставьте её в покое, - сказал он наконец, и его голос был тихим, но твёрдым. - Она не выдержит Метки. Вы не знаете, что это с ней сделает.

- О, я знаю, - Люциус улыбнулся, и в его улыбке было что-то злое, что-то, что заставило Регулуса внутренне сжаться. - Я знаю, что это сделает с ней. Именно поэтому я хочу это сделать. Ты слишком жалеешь её, Блэк. Спроси своего брата, к чему приводит слабость.

Регулус замолчал, и его лицо стало непроницаемым, как каменная маска. Он смотрел на Люциуса долгим, тяжёлым взглядом, а затем развернулся и вышел из комнаты, оставляя их наедине с их планами.

***

Замок спал, погружённый в ту особую тишину, которая опускается на коридоры Хогвартса после отбоя - тишину, полную скрипов, дальних шагов портретов и шороха, который мог оказаться сквозняком, а мог оказаться чем-то живым. Люси выбралась из спальни через полчаса после того, как погас последний огонёк в общей гостиной - голова гудела от повторяющихся образов, от материнского лица, искажённого злобой, от собственного оцепенения перед всем классом, и сон не шёл, сколько бы она ни ворочалась под одеялом.

В спальне Гриффиндора было тихо. Только дыхание спящих соседок - ровное, спокойное, - да звук капель дождя, барабанящих по стеклу. Люси лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как стены сжимаются вокруг неё, как воздух становится тяжелее, как её собственные мысли начинают душить её.

Она не могла больше оставаться здесь. Она не могла дышать.

Заброшенное крыло третьего этажа она выбрала не случайно - туда почти никто не заходил после наступления темноты, коридор с осыпающейся штукатуркой и заколоченными окнами давно потерял всякую привлекательность даже для влюблённых парочек, ищущих уединения. Люси любила приходить сюда, когда голова становилась слишком тяжёлой от чужих голосов - настоящих и тех, что раздавались только в её сознании, - и сегодняшняя ночь требовала именно такого убежища.

Она шла по коридору, и её шаги эхом разносились в тишине. Где-то далеко скрипнула половица, и она замерла, прислушиваясь. Но ничего не последовало - только тишина, такая же плотная и тяжёлая, как та, что была в её груди.

Она остановилась у окна, глядя на чёрное небо, на котором не было ни одной звезды. Стекло было холодным, и она прижалась к нему лбом, чувствуя, как холод проникает в кожу, как он успокаивает её, как он помогает ей забыть на мгновение о том, что она чувствует.

Она не заметила, как за ней шли следом.

Шаги позади раздались слишком поздно, чтобы успеть среагировать - резкая рука схватила её за плечо, и в следующее мгновение спина впечаталась в холодный камень ниши, скрытой за старым, изъеденным молью гобеленом, изображавшим какую-то давно забытую битву гоблинов. Люси вскрикнула от неожиданности, но крик тут же захлебнулся, стоило ей увидеть перед собой лицо Сириуса - искажённое, злое, освещённое дрожащим светом единственного далёкого факела.

Его глаза горели той особенной яростью, которая, казалось, была его вторым именем, и он смотрел на неё так, будто она была врагом, которого он должен уничтожить, или чем-то, что он должен сломать, чтобы почувствовать себя лучше.

- Что ты... - начала она, но он не дал договорить.

- Ходишь к слизеринцам, - процедил он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости, той самой, что копилась в нём с самого начала учебного года и, судя по всему, нашла наконец повод вырваться наружу. Его пальцы вцепились в её галстук - красно-золотой, по цвету факультета, но сейчас казавшийся Сириусу издевательской насмешкой, - и одним рывком он сдёрнул его с её шеи, отбросив куда-то в темноту коридора. - Трёшься с Краучем у всех на виду. Думаешь, никто не видел, как ты выходила из подземелий Слизерина на прошлой неделе?

Галстук упал где-то в темноте, и Люси почувствовала, как холодный воздух коснулся её обнажённой шеи. Она попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее, и вся её попытка вырваться закончилась лишь тем, что он придвинулся ближе, зажимая её между собой и стеной.

- Это не твоё дело, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он дрожал, и она ненавидела этот дрожь в собственном голосе.

- Не моё дело, - повторил он с горьким смешком, в котором не было ни капли веселья. - Ты подстилка для будущих убийц, Люси. Вот что ты такое. Малфой, Крауч, братец мой ненаглядный - они все тебя используют, а ты стоишь и улыбаешься, потому что тебе, видимо, нравится, когда на тебя смотрят как на вещь.

Его слова были как удары, и каждый из них попадал в цель. Она знала, что он прав. Она знала, что Барти использует её, что Люциус смотрит на неё как на инструмент, что она сама позволяет им это. Но знать правду и слышать её от человека, который презирал её, было совсем разным.

Что-то внутри неё оборвалось - не от боли, а от того, насколько точно, насколько жестоко он попал в самое уязвимое место, в то самое чувство, которое она сама пыталась заглушить с той самой встречи в поезде. Рука взметнулась прежде, чем она успела осознать движение, и звонкая пощёчина разорвала тишину коридора.

Сириус дёрнул головой от удара, но не отстранился - наоборот, в следующую секунду его пальцы сомкнулись на её запястьях, безжалостно вздёрнув обе руки вверх и впечатав их в шершавый камень над её головой. Люси зашипела от боли, но вырваться не смогла - его хватка была железной, а тело - слишком близко, чтобы у неё оставалось пространство для манёвра.

- Значит, бьёшь, - произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было куда больше опасности, чем в предыдущем крике. - Хорошо. Хоть какая-то реакция, а не это твоё вечное молчаливое терпение.

Их лица оказались в считаных сантиметрах друг от друга. Люси чувствовала его дыхание - резкое, неровное, обжигающее её приоткрытые губы, - и что-то в этой близости, в этой ярости, застрявшей между ними, как натянутая струна, вдруг стало невыносимо, физически невозможно терпеть.

Его глаза были тёмными, почти чёрными, и она видела в них отражение собственного лица - бледного, испуганного, но почему-то не желающего отводить взгляд. Она видела себя в его глазах, и это было странно - видеть себя через чужой взгляд, чужой гнев, чужую боль.

- Отпусти меня, - выдохнула она, но собственный голос прозвучал слабее, чем ей хотелось бы - не столько приказ, сколько что-то похожее на мольбу, значение которой она сама боялась признать.

Сириус не ответил.

Вместо этого он преодолел последние сантиметры между ними и впился в её губы - не нежно, не осторожно, а жёстко, почти жестоко, будто хотел причинить боль, а не подарить нежность. Люси на мгновение застыла от шока, а затем что-то дикое, копившееся в ней месяцами - унижение, страх, ярость на весь мир, который считал её слабой, - вырвалось наружу, и она ответила на поцелуй с той же яростью, с какой он его начал.

Это был не поцелуй в привычном смысле. Это была война. Это было столкновение двух людей, которые ненавидели друг друга так сильно, что эта ненависть превратилась во что-то другое - тёмное, опасное, электрическое. Его губы были жёсткими, требовательными, и она отвечала тем же, впиваясь ногтями в его плечи, притягивая его ближе, хотя это было безумием.

Он прокусил её нижнюю губу - резко, почти зло, - и она почувствовала металлический привкус крови, смешавшийся со вкусом его дыхания. Боль отозвалась острой вспышкой, но вместо того чтобы отстраниться, Люси лишь сильнее вцепилась в его волосы - одна рука каким-то образом высвободилась из его хватки, - с силой дёрнув, так что он зашипел ей в губы, но не отстранился.

Она чувствовала его дыхание, его запах - смесь мыла, пота и чего-то ещё, чего она не могла определить. Она чувствовала его сердце - или это было её собственное - колотящееся так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Она чувствовала его тело, прижатое к её, твёрдое и горячее, и это было одновременно и отвратительно, и захватывающе.

Это не было похоже ни на что, что она когда-либо испытывала прежде. Это была не нежность, не забота, не даже похоть в привычном понимании - это было столкновение двух видов ярости, двух видов боли, которые нашли друг в друге странное, извращённое подобие облегчения. Они целовались так, как враги сходятся в последней, отчаянной схватке - до хрипа, до боли, до того момента, когда становится сложно различить, где заканчивается ненависть и начинается что-то другое, чему ни один из них не готов был дать название.

Она чувствовала вкус своей собственной крови, смешавшейся с его дыханием, и в этом вкусе было что-то первобытное, что-то такое, что заставляло её сердце биться быстрее. Она слышала его прерывистое дыхание, и знала, что он слышит её. Она видела его глаза, тёмные и горячие, и знала, что он видит её.

Сириус отпустил её так же резко, как и схватил - отстранился рывком, будто опомнившись, будто сам испугался того, что только что произошло. Его губы, как и её, были в крови - то ли от её укуса, то ли от того, с какой силой они сталкивались друг с другом, - и в свете далёкого факела это выглядело почти пугающе, будто оба вышли не из поцелуя, а из драки.

Он не сказал больше ни слова. Развернулся и растворился в темноте коридора, оставив Люси одну - прижатой спиной к холодному камню, с разбитой губой, спутанными мыслями и странным, тяжёлым узлом где-то в груди, который она пока не могла ни распутать, ни назвать.

Она стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как дрожат её руки, как колотится сердце, как вкус крови всё ещё остаётся на губах. Она смотрела в темноту, куда он исчез, и не могла понять, что только что произошло - был ли это поцелуй, была ли это битва, или было ли это что-то между ними, что она не могла описать словами.

Где-то в коридоре залаял портрет, и Люси вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она медленно поднялась, подобрала свой галстук, лежавший на полу, и завязала его дрожащими пальцами. Она чувствовала, как кровь течёт по губе, и знала, что её увидят завтра на завтраке.

Но прямо сейчас она не думала о завтраке. Она думала о том, как его глаза смотрели на неё, о том, как его дыхание обжигало её губы, о том, как она хотела ударить его и одновременно притянуть ближе.

Она шла обратно в гостиную, и каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала, как стены замка смыкаются вокруг неё, как тени становятся длиннее, как звуки ночи становятся громче. Она чувствовала себя разбитой, но в этой разбитости было что-то странное - чувство, которое она не могла назвать, но которое не позволяло ей ни плакать, ни смеяться.

Когда она наконец добралась до спальни, её соседки всё ещё спали. Она тихо легла в кровать, глядя в потолок, и чувствовала, как слёзы наконец подступают к глазам. Но она не плакала. Она просто лежала, глядя в темноту, и думала о том, как мир стал таким тёмным и сложным, и как она потеряла способность отличать хорошее от плохого, любовь от ненависти, спасение от гибели.

Она не знала, что было хуже - его поцелуй или его ненависть, его руки или его слова. Она знала только, что они оставили след, который нельзя было смыть, и что этот след будет с ней всегда, как напоминание о том, какой тёмной может быть магия, если ею владеют разбитые сердца.