Белая бездна

Спальня мальчиков пятого курса встретила приглушённым светом свечи, которую Джеймс так и не потушил, дожидаясь Сириуса. Свеча догорала почти до самого основания, воск плавился медленно, стекая по подсвечнику прозрачными слезами, и в комнате пахло жжёным фитилём и старой пылью, поднимающейся от половиц при каждом движении.

Часы на каминной полке показывали без пятнадцати двенадцать, когда дверь спальни с тихим скрипом приоткрылась, и в проёме показался Сириус. Он вошёл бесшумно, как призрак, но Джеймс, который не спал, а лежал на спине и смотрел в тёмный балдахин, почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги. Запах холода и чего-то ещё - резкого, металлического, почти сладковатого, как кровь, - ворвался в комнату вместе с ним.

- Бродяга, - Джеймс приподнялся на локте, разглядывая друга при свете свечи, и брови его тут же поползли вверх. Сон как рукой сняло, сменившись острым, тревожным вниманием, от которого голова прояснилась за секунду. - Что у тебя с шеей?

Сириус застыл на мгновение, будто его застали за чем-то постыдным. Он машинально поднёс руку к воротнику, одёрнул его повыше, зарываясь пальцами в ткань, но было поздно - Джеймс уже разглядел глубокие царапины, тянущиеся от ключицы почти до подбородка, тонкие, но красные, ещё сочащиеся сукровицей, и разбитую, слегка припухшую губу, которую тот безуспешно пытался скрыть, отвернувшись к своему сундуку.

- Ничего, - буркнул Сириус, доставая пижаму куда более энергично, чем того требовало простое переодевание. Он швырнул мантию на спинку стула.. - Не твоё дело.

- Ничего, - повторил Джеймс с нескрываемым скепсисом, садясь в кровати полностью. Свечной свет упал на его лицо, выхватив из темноты нахмуренные брови и жёсткие складки у губ. - Ты опять сцепился со Снейпом? Или, - он прищурился, будто что-то внезапно вспомнив, - это была та сумасшедшая Люси? Я слышал, вы с ней теперь постоянно на ножах после той истории с боггартом.

Сириус резко выпрямился. В его движениях появилась та самая звериная напряжённость, которую Джеймс научился распознавать за годы дружбы: когда друг загонял что-то глубоко внутрь, боясь, что если выпустить наружу, обратно уже не загнать.

- Отвали, Джеймс, - голос Сириуса прозвучал резче, чем требовала ситуация, и он одним рывком задёрнул полог кровати, отгораживаясь от дальнейших расспросов плотной тканью, которая приглушила, но не отменила повисшее в комнате напряжение.

Ткань качнулась и замерла, но за ней слышно было, как Сириус тяжело дышит, как возится с одеждой, зло и торопливо, и как скрипит пружинами матрас, когда он наконец падает на постель.

Джеймс несколько секунд смотрел на закрытый полог, явно раздумывая, стоит ли настаивать, а затем повернулся к Ремусу, сидевшему у окна с книгой, которую он, судя по всему, давно перестал читать, лишь делая вид ради приличия. Ремус сидел вполоборота к стеклу, и в тусклом свете свечи его лицо казалось особенно бледным, тени залегли глубоко под глазами, придавая ему вид человека, который не спит уже третью ночь подряд.

- Лунатик, ты что-нибудь знаешь? - спросил Джеймс вполголоса, чтобы не разбудить весь этаж, хотя вряд ли кто-то из них уже спал - Питер, судя по всему, просто притворялся, затаившись в своей кровати, а Ремус и так бодрствовал.

Ремус закрыл книгу, отложил её на подоконник и провёл рукой по лицу - жест человека, уставшего носить в себе то, что давно следовало бы сказать вслух. За окном выла метель, и стёкла дрожали от порывов ветра, будто замок пытался сбросить с себя снежное одеяло.

- Там всё гораздо хуже, Сохатый, - произнёс он тихо, глядя не на Джеймса, а на задёрнутый полог, за которым угадывалось неровное дыхание Сириуса, пытавшегося делать вид, что он их не слышит.

- В смысле хуже? - Джеймс нахмурился, откинул одеяло и сел на край кровати, босые ступни коснулись холодного пола. - Она что, действительно на него нападает? Я думал, это просто взаимная неприязнь после той истории с подножкой...

- Они не дерутся, - произнёс Ремус, подбирая слова с той осторожностью, с какой говорят о вещах, для которых ещё не придумали правильного названия. - Они уничтожают друг друга. Каждый раз, когда пересекаются. И, судя по тому, как выглядит Бродяга сегодня, в этот раз дошло до чего-то, что уже нельзя списать на случайную стычку в коридоре.

Джеймс перевёл взгляд обратно на полог, за которым воцарилась подозрительная тишина, будто Сириус затаил дыхание, вслушиваясь в разговор, который сам спровоцировал своим упрямым молчанием.

- Думаешь, стоит с ним поговорить? - спросил Джеймс, понизив голос ещё сильнее, почти до шёпота.

- Думаю, - Ремус вздохнул, и в этом вздохе было что-то от бесконечной усталости человека, который пытается удержать то, что само разваливается на части, - что если попытаемся сейчас, он просто закроется ещё сильнее. Пусть немного остынет. Но да, Сохатый. Рано или поздно придётся поговорить. Это уже не похоже на обычную вражду.

В углу комнаты, у своей кровати, Питер Петтигрю сидел, старательно водя щёткой по рукаву мантии - движение было слишком равномерным, слишком отработанным, чтобы сойти за настоящую занятость. Щётка скользила по ткани туда-сюда, но взгляд Питера был устремлён не на неё, а куда-то в пустоту, в ту сторону, где за пологом лежал Сириус. Он не поднимал глаз, не встревал в разговор, но каждое слово Ремуса впитывал с той жадностью, с какой человек, привыкший оставаться незамеченным, впитывает информацию, которая однажды может оказаться полезной. Лицо его оставалось бесстрастным, склонённым над мантией, но в глазах, если бы кто-то потрудился в них заглянуть, читался азартный, почти хищный интерес - Питер уже прикидывал, кому и когда можно будет обронить пару слов о том, что услышал сегодня ночью.

За окном снова завыл ветер, и свеча наконец догорела до конца, фитиль зашипел, выпустив струйку чёрного дыма, и комната погрузилась в темноту - кромешную, давящую, в которой каждый звук казался громче, каждый шёпот - отчётливее.

- Бродяга, - тихо позвал Джеймс в темноту. - Ты как?

- Я сказал, отвали, - донеслось из-за полога, глухо и зло.

Джеймс не ответил. Просто лёг обратно, уставившись в потолок, который теперь был не виден в темноте, и прислушивался к дыханию Сириуса, сбивчивому и слишком быстрому для человека, который пытается уснуть.

***

Комната староcт встретила Лили Эванс тишиной и теплом - здесь, в отличие от спален, камин никогда не гасили полностью, и сейчас в нём уютно потрескивали дрова, отбрасывая золотистые блики на полированную поверхность стола. Лили сидела в кресле у огня, поджав ноги под себя, с чашкой давно остывшего чая в руках. На ней был тёплый халат, накинутый поверх ночной рубашки, а волосы, обычно убранные в аккуратный хвост, свободно рассыпались по плечам. Она не могла уснуть, слова Люси всё ещё жгли её изнутри, как кислота. «Твоя святость вызывает у меня рвотный рефлекс». Она пыталась убедить себя, что это просто грубость, защитная реакция обиженного человека, но что-то в этом было глубже, что-то такое, что заставило её почувствовать себя не просто отвергнутой, а оплёванной за саму попытку проявить доброту.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошёл Джеймс Поттер. Он был без мантии, в слегка помятой рубашке и с взлохмаченными после сна волосами, хотя Лили могла поклясться, что он вовсе не ложился. Его лицо было серьёзным, лишённым обычной мальчишеской самоуверенности, и этот контраст заставил её насторожиться.

- Поттер? - она чуть приподняла бровь, но в голосе не было резкости. - Что ты здесь делаешь? Комната старост не место для полуночных шатаний.

- Я и не шатаюсь, - ответил Джеймс, прикрывая за собой дверь и прислоняясь к косяку. Он скрестил руки на груди, глядя на неё с необычной для него прямотой. - Ты тоже не спишь. Я видел свет под дверью, когда проходил мимо.

- И решил зайти, потому что..? - Лили отставила чашку и выпрямилась в кресле, давая понять, что готова слушать, но не готова к обычным шуткам.

Джеймс прошёл к камину и встал напротив неё, опершись рукой о каминную полку. Пламя отражалось в его очках, скрывая выражение глаз.

- Потому что ты староста, и ты умная, - сказал он без тени иронии. - И потому что я не знаю, что делать с Сириусом. Он вернулся в спальню полчаса назад, и выглядел он так, будто его пропустили через мясорубку. Царапины, разбитая губа, глаза бешеные. И он не хочет говорить.

Лили вздохнула. Она ожидала чего угодно, но не этого. Она жестом указала ему на соседнее кресло, и Джеймс, поколебавшись секунду, опустился в него, наклонившись вперёд и уперев локти в колени.

- Ты думаешь, это как-то связано с Макнар? - спросила Лили, и её голос прозвучал тише, чем ей хотелось.

- Уверен, - кивнул Джеймс. - Ремус считает, что между ними что-то творится, и это не просто драки. Он назвал это «уничтожением друг друга». А ты? Ты пыталась поговорить с ней сегодня. Я видел.

Лили поморщилась, вспоминая.

- Она сказала, чтобы я занялась тобой, и что моя святость вызывает у неё рвотный рефлекс, - процитировала она с горькой усмешкой. - Я просто хотела помочь. У неё постоянно разбита губа, она выглядит всё хуже и хуже, и все эти слухи о Крауче... Я подумала, может, ей нужна помощь. А она набросилась на меня, как дикий зверь.

- Потому что помощь - это последнее, что она готова принять, - медленно проговорил Джеймс, глядя в огонь. - Особенно от тебя.

- Почему от меня? - Лили нахмурилась, и в её глазах мелькнула обида.

- Потому что ты - это всё, чего у неё нет, - сказал Джеймс, поворачивая голову и встречая её взгляд. В его голосе прозвучала странная, неожиданная глубина. - Ты сильная, но ты добрая. У тебя есть друзья, которые тебя любят. Ты не позволяешь никому себя использовать. Ты... цельная, Эванс. А она - нет. И она это знает. Твоё предложение помощи для неё - как подтверждение того, что она сломана. Это унизительно.

Лили замолчала, переваривая его слова. Она смотрела на Джеймса так, будто видела его впервые, и в её глазах медленно таял лёд привычного раздражения.

- С каких это пор ты так хорошо разбираешься в людях, Поттер? - спросила она, но в её голосе не было сарказма, только искреннее удивление.

- С тех пор, как мой лучший друг начал разваливаться на части из-за девушки, которую он якобы ненавидит, - ответил Джеймс, и в его усмешке не было веселья. - Я не знаю, что между ними, но это пожирает его изнутри. И её, судя по всему, тоже. Они как два проклятия, столкнувшиеся в одной точке. Если они не уничтожат друг друга, то взорвут всё вокруг.

- И что мы можем сделать? - спросила Лили, и в её голосе впервые прозвучала беспомощность.

Джеймс покачал головой.

- Не знаю. Но мы хотя бы можем присматривать. За обоими. Потому что если всё это закончится плохо, - он замолчал, подбирая слова, - то нам придётся собирать осколки. И я не уверен, что мы сможем собрать достаточно.

Пламя в камине треснуло, выбросив сноп искр, и в повисшей тишине эти двое смотрели друг на друга, связанные общей тревогой, которая была сильнее их старых обид.

***

Гостиная Гриффиндора гудела предэкзаменационным напряжением - по всем столам были разложены учебники, свитки конспектов, и кто-то то и дело выкрикивал вопросы по трансфигурации, надеясь получить помощь от более уверенных однокурсников. Камин пылал жарко, но этого тепла всё равно не хватало, чтобы прогнать сырой холод, тянущийся от высоких окон, за которыми бушевала метель, не утихавшая уже вторые сутки.

Люси услышала это случайно, и пожалела об этом в ту же секунду.

- ...слышали, она путается с Краучем со Слизерина? - голос Мэри Макдональд не особо старался быть тихим, разносясь достаточно далеко, чтобы половина комнаты могла разобрать каждое слово. Мэри сидела у камина, скрестив ноги, с чашкой чая в руках, и говорила с той деланной озабоченностью, за которой скрывалось откровенное любопытство. - Какая мерзость, если честно. Пятикурсница из Гриффиндора и этот скользкий тип.

- И губа у неё постоянно разбита в последнее время, - подхватила Марлин Маккиннон, склонившись над учебником по зельеварению с видом, будто обсуждает состав какого-то особенно интересного зелья, а не чужую личную жизнь. Её перо замерло над пергаментом, оставив кляксу, но она не обратила на это внимания. - Небось, её слизеринские дружки так развлекаются. Я бы на её месте держалась от них подальше, но, видимо, ей нравится.

Смешок, который последовал за этим замечанием, был негромким, но достаточным, чтобы Люси почувствовала, как щёки заливает жаркая волна стыда. Она ускорила шаг, глядя прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из сидящих поблизости, и уже почти достигла портретного проёма, когда голос Лили окликнул её со стороны камина.

- Люси, подожди, - Лили поднялась с кресла так быстро, что чернильница на подлокотнике едва не опрокинулась, и в несколько шагов оказалась рядом, преграждая путь к выходу. Её рыжие волосы в свете камина казались огненными, а в зелёных глазах читалось неподдельное беспокойство, смешанное с той решимостью, которая обычно предшествовала её вмешательству в чужие дела, даже когда её об этом не просили.

- Если у тебя проблемы... - Лили говорила быстро, шёпотом, чтобы не привлекать лишнего внимания, но рядом с ними и так уже замолкали, прислушиваясь. - Если кто-то обижает тебя, скажи мне. Или профессору Макгонагалл. Не нужно молчать об этом.

Люси остановилась. На мгновение - всего на долю секунды - что-то в ней дрогнуло, отозвалось на искренность, звучавшую в голосе Лили, на то, что за всё это время она оказалась единственной, кто вообще заметил, что происходит нечто выходящее за рамки обычных школьных стычек. Но эта слабость длилась не дольше вздоха.

- Не твоё дело, Эванс, - процедила Люси, и голос её сочился холодной, почти физически ощутимой злостью. Она смотрела на Лили сверху вниз, хотя та была почти одного с ней роста, и в этом взгляде читалось что-то от хищника, загнанного в угол и готового вцепиться в любого, кто подойдёт слишком близко.

Она развернулась, не дожидаясь ответа, и вышла из гостиной, оставив за спиной звенящую тишину - ту самую, что повисает после слов, произнесённых с намерением ранить как можно больнее, и достигших цели куда точнее, чем предполагалось.

Портрет закрылся за ней с глухим стуком, и в гостиной на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Лили осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрывшийся проём, и на её лице застыло выражение растерянной обиды - не столько за грубость саму по себе, сколько за то, насколько несправедливо резким оказался ответ на протянутую руку.

- Что это с ней? - спросила Марлин, подходя ближе. В её голосе звучало недоумение, смешанное с едва скрываемым осуждением. - Ты же просто хотела помочь.

- Я не знаю, - ответила Лили тихо, и в голосе её слышалась непривычная усталость. - Но она выглядела... Я не знаю, Марлин. Иногда мне кажется, что она просто не умеет иначе.

- Или не хочет, - пожала плечами Мэри, подходя с другой стороны. - Некоторые люди сами выбирают быть несчастными. Хотят внимания.

Лили покачала головой, но ничего не сказала. Она вернулась к своему креслу, села, обхватив колени руками, и уставилась в огонь камина, который плясал и искрился, отбрасывая на её лицо тёплые, живые тени.

- Ты слишком добрая, Лили, - бросила Марлин, садясь напротив. - Она тебя не стоит.

- Может быть, - тихо ответила Лили. - Но я всё равно попытаюсь.

Мэри и Марлин переглянулись за её спиной, и по гостиной прокатился новый виток приглушённых пересудов - теперь уже не только о Люси и Крауче, но и о том, что бедная Эванс, кажется, зря лезет не в своё дело.

***

Заброшенный класс зельеварения на нижнем этаже давно не использовался для занятий - пыльные парты были сдвинуты к стенам, а на полках всё ещё стояли треснувшие котлы, забытые кем-то из выпускников много лет назад. Здесь пахло плесенью, старыми ингредиентами и сыростью, которая пробирала до костей даже в тёплые дни. Но сегодня здесь было особенно холодно - метель добралась и до этих подвалов, сквозняки гуляли по коридорам, заставляя двери жалобно поскрипывать.

Именно эта заброшенность и привлекала сюда Барти - место, где никто не побеспокоит, где можно было не думать о любопытных взглядах или случайных свидетелях. Он пришёл сюда первым, как всегда, зажёг несколько свечей, которые тут же заплясали от сквозняка, отбрасывая на стены искажённые тени.

Когда Люси вошла, он стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на снежную круговерть за толстым, запотевшим стеклом.

- Ты опоздала, - сказал он, не оборачиваясь. В голосе его не было злости, только констатация факта - он всегда замечал даже мелочи, которые другим казались неважными. - На четыре минуты.

- Профессор Флитвик задержал после занятия, - ответила Люси, прикрывая за собой дверь. Она щёлкнула замком на всякий случай - не потому, что боялась, что кто-то войдёт, а по привычке, выработанной за месяцы этих тайных встреч. - Хотел обсудить мою работу по чарам.

- Твою работу, - Барти наконец обернулся. Его лицо, освещённое свечами, казалось вырезанным из камня - красивым, правильным, но абсолютно неподвижным. Только глаза горели тем лихорадочным блеском, который всегда появлялся у него, когда он думал о чём-то большем, чем они двое. - Люси, ты слишком много времени тратишь на эту ерунду.

- Это моя учёба, Барти.

- Это твоя отговорка, - он сделал шаг к ней, и в этом шаге было что-то от хищника, приближающегося к добыче. - Ты прячешься за оценками и пергаментами, чтобы не думать о том, что действительно важно.

Он подошёл вплотную, и его руки скользнули по её плечам, притягивая ближе. Его пальцы были холодными - в заброшенном классе не было камина, и дыхание превращалось в белый пар.

- Ты будешь великой, - прошептал Барти ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу. - Я чувствую это. Твоя магия... она ждёт своего часа. Ты хоть понимаешь, что в тебе скрыто?

Люси молчала. Она не смотрела на него, не видела его лица - только потрескавшийся потолок над его плечом, где старая паутина покачивалась от сквозняка, и капли конденсата, медленно стекающие по стенам.

- Когда Лорд придёт к власти, - продолжал Барти, и голос его дрожал от возбуждения, которое имело мало общего с тем, что происходило между их телами. Он говорил быстро, жарко, будто пытался убедить не столько её, сколько самого себя. - Мы сотрём твою мать в порошок. Она больше не будет иметь над тобой власти. Ты будешь принадлежать мне, а не ей.

Слова должны были прозвучать как обещание освобождения. Вместо этого они легли в грудь новым, тяжёлым грузом - ещё одной парой рук, тянущихся к тому же самому праву владения, только вместо угроз и побоев предлагающих подчинение под видом любви. Люси чувствовала это каждой мышцей, каждой косточкой, каждым нервным окончанием, когда его ладонь легла на её поясницу, и пальцы впились в ткань так глубоко, что ногти проступили сквозь, царапая кожу даже через мантию.

Он толкнул её назад, и она ударилась лопатками о край стола - дерево жалобно скрипнуло, но не сдвинулось, только вибрация пробежала по её позвоночнику. Его бёдра уже прижимали её к столешнице, и она ощутила твёрдость его возбуждения через слои ткани - настойчивую, требовательную, нетерпеливую. Её мантия задралась выше колен, холодный воздух коснулся внутренней стороны бёдер, и она почувствовала, как мурашки побежали по коже, но не от желания - от резкого перепада температуры. Он прижал её спиной к столу, и дерево впилось в её позвоночник, оставляя тупую, ноющую боль, которая разливалась по всей спине, как предупреждение.

Его руки скользнули по её талии, пальцы нырнули под край мантии, нащупывая тонкую ткань рубашки, и через мгновение он уже сжимал её голую кожу - горячие, чуть влажные ладони легли на рёбра, сдавили их так, что она почувствовала, как воздух с шумом вырвался из лёгких. Его пальцы впились в её бока, нащупывая кости, и он притянул её к себе с такой силой, что её бёдра упёрлись в его пах, и она ощутила его жар даже через юбку. Холодный камень стены касался её лопаток даже через мантию, пробираясь под ткань, и этот ледяной контраст с его горячими руками создавал странную, почти болезненную смесь ощущений.

- Ты моя, - прошептал он, и его губы прошлись по её шее - требовательно, жадно, оставляя за собой мокрые следы, которые тут же остывали на коже, превращаясь в липкие, холодные дорожки. Он открыл рот шире, и его язык скользнул по её ключице, влажный, шершавый, оставляющий слюну, которая тут же стекала вниз по груди. Его дыхание было горячим, обжигало кожу, но она чувствовала, как этот жар скользит по поверхности, не проникая внутрь, не задевая того, что пряталось за ребрами. - Только моя. Ты понимаешь?

Его зубы коснулись её ключицы, и она почувствовала, как он сжал кожу с нажимом, сначала легко, потом сильнее, пока острый край зуба не впился в нежную плоть. На секунду стало больно - острая, точная боль, от которой она непроизвольно сжала кулаки, но она не вскрикнула. Он отпустил, и на коже остался влажный, багровый след, который уже начинал пульсировать, набухать под кожей. Он провёл по этому месту языком, словно зализывая рану, и его руки тем временем скользнули вниз, сжимая её бёдра через ткань, пальцами нащупывая кости таза, вдавливаясь в них с силой.

- Ты даже не дышишь, - прошептал он, отрываясь от её шеи, и его глаза встретились с её. В них была смесь раздражения и любопытства - как у человека, который пытается понять, почему его игрушка не издаёт ожидаемых звуков. - Ты со мной?

Она не ответила. Она смотрела поверх его плеча, на трещину в штукатурке, которая напоминала изломанную молнию, и думала о том, как Сириус сжимал её запястья так сильно, что кости хрустели, и как его дыхание срывалось, когда он прижимался к ней всем телом, не оставляя зазора между ними. Там не было слов о принадлежности. Там было только столкновение - твёрдое, грубое, почти враждебное, и в этом столкновении она впервые за долгие месяцы почувствовала себя живой, потому что он не хотел её владеть - он хотел с ней сражаться.

Барти нахмурился, и его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть на него. Ногти впились в кожу под челюстью, оставляя полумесяцы, и она почувствовала, как он встряхнул её голову - резко, нетерпеливо.

- Ты даже не слушаешь меня, - голос Барти прорвался сквозь её отстранённость, и она почувствовала, как его пальцы сжали её подбородок с непривычной резкостью, почти до хруста, заставляя её взгляд сфокусироваться на его лице. Его глаза сузились, в них мелькнула тень раздражения - быстро погашенная привычной маской самообладания, но он продолжал сжимать её лицо, и его большой палец скользнул по её нижней губе, надавливая, заставляя рот приоткрыться. - О чём ты думаешь?

- Ни о чём, - ответила Люси, и голос её звучал ровно, безжизненно, как у человека, который научился врать так хорошо, что сам перестал отличать правду от вымысла. Она смотрела в его глаза, видела там отражение своего пустого лица, и её губы шевелились механически, произнося слова, которые не имели значения.

Барти прищурился, но промолчал. Его пальцы скользнули вниз, расстёгивая пуговицы её рубашки - одну за другой, с той же точной, деловитой аккуратностью, с какой он раскладывал пергаменты на столе. Когда ткань разошлась, он оттянул её в стороны, обнажая кожу, и холодный воздух класса коснулся её груди, сжал соски в твёрдые бугорки, но это была чисто физиологическая реакция, не имеющая отношения к нему. Он склонился и взял один из них в рот - влажный, горячий, его язык обвёл сосок по кругу, надавил, посасывая, и она почувствовала, как он сжал зубами, оставляя лёгкий укус, от которого по телу пробежала короткая, пустая вспышка. Это не было удовольствием - это было просто ощущение, такое же механическое, как шум дождя за окном.

Его рука скользнула ниже, под юбку, и его пальцы коснулись внутренней стороны её бедра - горячие, уверенные, они провели по коже вверх, нащупывая край нижнего белья. Он оттянул его в сторону, и его пальцы вошли в неё - два сразу, резко, без предупреждения, и она почувствовала сухое, растягивающее давление, от которого её бёдра непроизвольно напряглись. Это было не больно - это было просто чужеродно, как если бы кто-то вставил в неё холодный предмет. Его пальцы двигались внутри неё с той же методичностью, с какой он перелистывал страницы, - размеренно, ритмично, без страсти, без тепла, просто проверяя, что она всё ещё здесь, всё ещё подчиняется.

- Ты скукожилась, - сказал он, и в голосе промелькнула нотка недовольства. - Расслабься.

Она попыталась расслабиться, но мышцы не слушались - они сжимались вокруг его пальцев, отторгая чужое присутствие, и она закрыла глаза, пытаясь отключиться, уйти внутрь себя, туда, где её никто не мог достать. Но его пальцы продолжали двигаться, и она чувствовала, как его большой палец надавливает на то место, которое должно было приносить удовольствие, но вместо этого вызывало только пустоту - как если бы он нажимал на клавишу разбитого фортепиано, из которой не вылетало ни звука.

Он вынул пальцы, и она почувствовала, как они скользнули по её животу, оставляя влажную дорожку. Он взял её за бёдра и притянул к себе, раздвигая её ноги шире, и она услышала, как он расстёгивает свои брюки - металлическая пряжка звякнула, и тишина класса наполнилась шорохом ткани. Его бёдра прижались к её, и она почувствовала, как его член коснулся её - горячий, твёрдый, пульсирующий. Он вошёл в неё одним толчком, глубоко, до конца, и она почувствовала, как он заполняет её, раздвигает изнутри, и это было сухо, туго, почти болезненно, потому что её тело не хотело его принимать, не хотело открываться.

Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, но она не привыкала - она только чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в её талию, оставляя синяки. Он начал двигаться - резко, глубоко, с каждым толчком вбивая её спиной в стол, и дерево скрипело, жалобно, ритмично, в такт его движениям. Она смотрела в потолок, считала удары - его, свои, они не совпадали, он двигался быстрее, а её сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который смотрит на себя со стороны.

- Посмотри на меня, - прошептал он, задыхаясь, и его рука легла на её затылок, приподнимая голову. - Посмотри, как я беру тебя.

Она посмотрела. В его глазах был блеск - влажный, торжествующий, собственнический. Он смотрел на неё с высоты, как на вещь, которую он использует, и в этом взгляде не было ни любви, ни даже похоти - только утверждение власти. Он ускорился, его толчки стали глубже, грубее, и она чувствовала, как его дыхание сбивается, как мышцы его бёдер напрягаются, как он приближается к пику, и всё это происходило с ней, но не для неё.

Она думала о Сириусе. О том, как его руки сжимали её запястья, и как в его движениях не было этой методичной, аккуратной собственнической уверенности - только хаос, только боль, только отчаяние. Она думала о том, как он врезался в неё губами, грубо, почти злобно, и как она в ответ впилась ногтями в его плечи, оставляя кровь, и как он застонал от боли - не от удовольствия, а от того, что она дала ему сдачу. В том столкновении было что-то честное - они не владели друг другом, они уничтожали друг друга, и в этом уничтожении была единственная правда, которую она могла вынести.

Барти кончил с резким, сдавленным выдохом, вбиваясь в неё последний раз так глубоко, что она почувствовала, как его толчок отдаётся внутри неё, как горячая влага разливается по её внутренней поверхности, и это было тёплым, но чужим, таким же чужим, как его губы на её шее, как его пальцы на её талии. Он замер на мгновение, тяжело дыша, его лоб прижался к её плечу, и она чувствовала, как его дыхание обжигает её кожу, как его тело расслабляется, отпуская напряжение.

Потом он вышел из неё - медленно, аккуратно, и она почувствовала, как его семя вытекает из неё, тёплое, липкое, стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с холодным воздухом и её собственной сухостью. Она не пошевелилась - только смотрела в потолок, чувствуя, как её тело постепенно возвращается к нормальной температуре, как его руки поправляют её юбку, застёгивают пуговицы рубашки, расправляют складки мантии, с той же аккуратной заботой, с какой он поправлял свой галстук.

- Ты справилась, - сказал он, и его голос был ровным, удовлетворённым, как у человека, который только что выполнил свою часть работы. - Завтра в восемь. Там же. Не опаздывай.

Она кивнула, не оборачиваясь, и выскользнула в коридор. За её спиной погасли свечи, и заброшенный класс снова погрузился в темноту и холод. Она шла по пустому коридору, чувствуя, как его семя стекает по её бедру, пропитывая ткань, и как на её коже подсыхает его слюна, превращаясь в липкую корку, которую хотелось смыть, содрать вместе с кожей. Она провела ладонью по шее, стирая следы от его зубов, и под пальцами остался только багровый отпечаток - влажный, саднящий.

***

Ветер выл, как раненое животное. Он не просто дул - он вгрызался в каменные зубцы башни, срывая с них тонкие, ещё не устоявшиеся снежные шапки и швыряя их в лицо колючей ледяной крупкой. Метель над Хогвартсом была не просто погодным явлением, она казалась живой, злой, и она отлично знала, кого ищет.

Люси стояла у самого края, где парапет переходил в бесконечную пустоту, затянутую белой пеленой. Она не видела Запретного леса, не видела озера - только эту кипящую, слепящую белизну. Её пальцы, продрогшие до синевы, с завидным упрямством сжимали тонкую папиросу, которую она выменяла у Питера на пару редких зелий. Табак был терпким, горьким и дрянным, но сейчас это было единственное, что согревало её изнутри. Она глубоко затянулась, позволяя дыму наполнить лёгкие обжигающим жаром, который временно заглушал ледяной холод, пробирающий до костей.

Снег таял на её ресницах, смешиваясь с влагой, которую она никогда не признала бы слезами. Она смотрела вниз, туда, где, по идее, должна была быть земля, но видела только серую, движущуюся бездну.

Шагов она не услышала. Ветер заглушал всё.

- Я знал, что найду тебя здесь. Ты всегда лезешь туда, где ветер сильнее, чтобы тебя никто не услышал.

Голос Сириуса раздался откуда-то из-за спины, и Люси вздрогнула, но не обернулась. Она лишь выдохнула струйку дыма в метель, позволяя ветру тут же разорвать её в клочья.

- Блэк, ты пьян, - сказала она ровно, без интереса. - Проваливай, пока не свалился с лестницы.

Он подошёл ближе, и его походка действительно была нетвёрдой. Он шатался, но с какой-то хищной грацией, удерживая равновесие вопреки всему - и ветру, и градусу украденного у старшекурсников огневиски. Запах алкоголя смешивался с запахом озона и мокрой ткани его мантии. Его тёмные волосы, влажные от снега, прилипли к вискам, а на ресницах блестели крошечные кристаллики льда. Его глаза блестели лихорадочно, зло и растерянно одновременно.

- А ты, значит, трезвая, да? - хмыкнул он, останавливаясь прямо перед ней. Его взгляд упал на тлеющий огонёк у её губ. - Контрабанда Питера? Жалкое дерьмо.

Он не спросил разрешения. Его рука метнулась вперёд, и он резко выхватил сигарету из её пальцев, едва не обжёгшись, но не обращая на это внимания. Люси нахмурилась, открыла рот, чтобы огрызнуться, но он уже прижал фильтр к своим губам и жадно, глубоко затянулся.

Секунду он стоял неподвижно, глядя на неё, а затем медленно, с издевательской ноткой, выдохнул целое облако табачного дыма прямо ей в лицо. Дым заполнил ноздри, глаза защипало от резкого запаха, смешанного с его дыханием - перегаром, холодом и чем-то горьким, что она не могла определить.

- Крауч хорошо целуется, а, Люси? - спросил он, и его голос был липким, вязким, как патока, но с нотками стали. - Он знает, какая ты гнилая внутри? Целует тебя и не чувствует, что от тебя разит смертью?

Люси молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде была такая ледяная пустота, что даже Сириус на мгновение дрогнул. Её лицо оставалось неподвижным, как маска, и только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали, что внутри всё бурлит.

- Ты закончил? - процедила она сквозь зубы и, резко развернувшись, сделала шаг к проёму, ведущему внутрь башни.

Но он оказался быстрее.

Его пальцы, грубые и горячие, впились в её талию с такой силой, что она ахнула от неожиданности. Сириус развернул её на месте и буквально швырнул спиной к каменным перилам. Её лопатки больно ударились о холодный, мокрый камень, а под ними, за низкой оградой, зияла сотня метров пустоты, затянутая вращающимся снежным коконом. Метель завыла в ушах ещё громче, предвкушая добычу.

- Ты думаешь, что ты особенная? - прошипел он, нависая над ней. Его лицо было в сантиметре от её лица, и она чувствовала его дыхание - горячее, сбивчивое, пропитанное виски и ненавистью. - Думаешь, что ты одна такая несчастная? Что у тебя одной есть право ненавидеть весь мир?

Она молчала. Её глаза смотрели на него без страха - с вызовом, с такой же злостью, какая кипела в нём самом.

- Я вижу тебя насквозь, Макнар, - продолжал он, и голос его сорвался на хрип. - Ты носишь эту маску неприступности, но под ней такая же гниль, как у всех нас. Ты думаешь, что никто не знает, как ты просыпаешься по ночам с криком?

- Заткнись, - выдохнула она, и в голосе её впервые за всю ночь прозвучало что-то живое - гнев, настоящий, обжигающий. - Ты ничего обо мне не знаешь, Блэк.

- О, я знаю, - он усмехнулся, но в этой усмешке не было торжества - только та же боль, которую он пытался заглушить виски и злостью. - Я знаю, что ты носишь на теле синяки, которые тебе оставляют твои слизеринские дружки. И ты позволяешь им это, потому что думаешь, что заслуживаешь. Что ты такая же грязная, как они говорят.

Удар пришёлся в самое сердце. Люси почувствовала, как внутри что-то с треском ломается - та самая стена, которую она строила годами, рушилась от его слов, от того, как он произносил их - не с насмешкой, а с какой-то пугающей, болезненной точностью.

- Заткнись, - повторила она, но теперь голос её дрожал.

- А что, неправда? - он наклонился ещё ближе, почти касаясь губами её уха. - Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Как позволяешь ему себя трогать, хотя внутри тебе хочется вырвать себе кожу?

- Ты ничего не знаешь о том, что я чувствую, - прошептала она, и её голос сорвался на звук, похожий на всхлип, который она тут же проглотила.

Сириус замер. На его лице мелькнуло что-то - возможно, сожаление, возможно, страх от того, что он зашёл слишком далеко. Но он не отступил. Вместо этого его пальцы, всё ещё сжимавшие её талию, ослабили хватку, и он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.

Она посмотрела на него в ответ. В её взгляде больше не было ледяной пустоты - только чистая, обнажённая ярость, смешанная с чем-то, что она отказывалась признавать даже перед собой.

- Хочешь прыгнуть? - прошептал он ей прямо в губы, и его голос, сорвавшийся на хрип, был страшнее крика. - Давай вместе. Всё равно от нас двоих одна головная боль.

Он немного подтолкнул её, чуть сильнее надавив на талию, и она ощутила, как её вес на миг перенёсся на пустоту за спиной. Сердце пропустило удар, но внутри, где-то в самой глубине, вместо страха разлилось странное, почти сладкое спокойствие.

Она посмотрела вниз. Туда, где ветер рвал снег в клочья. Ей показалось, что бездна зовёт её, обещая тишину и покой, которых не было в этой жизни. Она даже почти сделала шаг вперёд - туда, в белую пустоту.

Но потом она перевела взгляд на Сириуса. На его искажённое, красивое лицо, на сведённые у переносицы брови, на эту маску ярости, за которой она так хорошо умела различать отчаяние.

И Люси улыбнулась.

Улыбка была чудовищной. Тонкой, безумной и совершенно спокойной. Она взглянула ему прямо в глаза, и в этом взгляде было больше вызова, чем во всех его издевках вместе взятых.

- Толкай, Блэк, - сказала она тихо, но чётко, перекрывая голос ветра. Её голос звучал ровно, почти ласково. - У тебя кишка тонка.

Это была пощёчина похлеще любой физической. Сириус замер, и на его лице отразилась такая гамма чувств - от неверия до оскорбления до самой настоящей, ослепляющей ярости, - что он не выдержал. С глухим, сдавленным стоном, похожим на рык раненого зверя, он оттолкнул её от себя. Она рухнула на холодный каменный пол башни, больно ударившись коленями и ладонями, которые тут же обожгло острыми льдинками.

А Сириус, даже не взглянув на неё, бросился в проём лестницы. Его шаги гулко застучали по камню, быстро затихая внизу.

Она осталась одна.

Люси сидела на коленях, среди снега и ветра, прижимая к груди обожжённые, покрасневшие ладони. Где-то рядом тлела выпавшая сигарета, но она не стала её поднимать. Она просто сидела и смотрела, как метель медленно заметает следы на камне.

Холод пронизывал до самых костей, но она не чувствовала его. Внутри была пустота. Та самая, ради которой она каждый раз поднималась на эту башню.

- Кишка тонка, - тихо повторила она сама себе, глядя на снежную бездну.

И белая ночь молчала в ответ.

***

Большой зал шумел обычным утренним гулом - звон посуды, обрывки разговоров, кто-то из первокурсников громко смеялся над шуткой соседа по столу. В высоких окнах клубился серый, тяжёлый снегопад, не утихавший уже третьи сутки, и от этого в зале было темнее обычного - свечи на потолке горели ярче, компенсируя отсутствие естественного света.

Люси сидела за столом, механически размешивая ложкой давно остывшую овсянку, которую так и не притронулась есть. Лицо её было бледнее обычного, почти серым в утреннем свете, льющемся из высоких окон, а под глазами залегли тени такой глубины, что даже соседи по столу старались не задерживать на ней взгляд дольше необходимого. Воротник мантии был поднят, скрывая шею, и она сидела, слегка ссутулившись, будто пыталась стать меньше, незаметнее.

- Ты в порядке? - спросила её соседка по столу, Эмма Вэнс, наклоняясь чуть ближе. - Ты выглядишь ужасно.

- Отлично, - ответила Люси, не поднимая глаз.

Эмма с сомнением покачала головой, но не стала настаивать. Она повернулась к своей подруге, и они зашептались о чём-то, время от времени бросая в сторону Люси быстрые, любопытные взгляды.

Кашель настиг её внезапно - сухой, надрывный, сотрясающий плечи так, что пришлось прижать ладонь ко рту, чтобы заглушить звук. Ночь на ледяном полу башни, метель, снег, впитавшийся в мантию, пока она не нашла в себе силы подняться и добрести до спальни, - всё это давало о себе знать куда сильнее, чем она рассчитывала.

За столом напротив, Сириус сидел, развалившись на скамье, с деланой беспечностью рассказывая Джеймсу что-то о квиддичной тренировке - размахивал руками, смеялся, изображал бурную увлечённость разговором. Но каждый раз, когда очередной приступ кашля сотрясал плечи Люси, его пальцы, лежащие на столе, судорожно сжимали вилку, костяшки белели, а взгляд на долю секунды соскальзывал в её сторону, прежде чем он усилием воли возвращал внимание к Джеймсу.

- ...и представляешь, загонщики Пуффендуя в этом году совсем никакие, - продолжал он, хотя голос звучал чуть более натянуто, чем минуту назад. Он говорил слишком быстро, слишком громко, и Джеймс заметил это - переглянулся с Ремусом, который сидел напротив и молча жевал тост, не сводя глаз с Сириуса.

- Бродяга, - тихо сказал Джеймс, наклоняясь к другу. - Ты в порядке?

- Абсолютно, - ответил Сириус, не глядя на него. - Почему все сегодня спрашивают, в порядке ли я?

- Потому что ты выглядишь так, будто не спал всю ночь, - ответил Ремус, и в голосе его звучало спокойное, ровное беспокойство. - И потому что ты пялишься на Люси Макнар уже десять минут.

- Я не пялюсь, - огрызнулся Сириус, но взгляд его снова метнулся к ней, где Люси снова закашлялась, прикрывая рот ладонью. - Она просто... она выглядит дерьмово. Вот и всё.

- А тебе какое дело? - подал голос Питер, сидевший с краю. Он смотрел на Сириуса с любопытством, смешанным с чем-то похожим на подозрение. - Ты же сам говорил, что ненавидишь её.

- Я и ненавижу, - отрезал Сириус, но голос его прозвучал неубедительно даже для него самого.

В этот момент Люси решила, что с неё хватит. Она отодвинула нетронутую тарелку и поднялась, намереваясь уйти прежде, чем следующий приступ кашля привлечёт ещё больше внимания, чем ей хотелось бы. Она встала, но пол под ногами вдруг качнулся, как палуба корабля в шторм, и она инстинктивно ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами всё поплыло, цвета смешались в мутное пятно, и голоса вокруг стали звучать как будто издалека, сквозь толщу воды.

Она сделала шаг, потом второй, но ноги больше не слушались. Краски вокруг потускнели до серого, шум в ушах нарастал, и она почти не почувствовала, как её колени подогнулись - только видела, как пол стремительно приближается к её лицу, и слышала чей-то далёкий, испуганный крик.

Она упала прямо посреди прохода, с глухим звуком ударившись о каменные плиты, и на мгновение зал охнул единым коллективным вздохом - разговоры стихли, головы повернулись в её сторону.

- Помогите! Кто-нибудь, помогите! - крикнула Эмма Вэнс, вскакивая из-за стола, но она даже не успела сделать шаг, потому что первым к Люси бросился Ремус. Он вскочил из-за стола, отшвырнув салфетку, и уже сделал несколько шагов к ней, когда Сириус, вскочивший на долю секунды позже, буквально расшвырял всех, кто оказался у него на пути - толкнул плечом какого-то пуффендуйца, обогнул скамью так резко, что та с грохотом опрокинулась, - и первым оказался рядом с распростёртой на полу Люси.

- Отойдите! - рявкнул он, отталкивая чью-то протянутую руку, и в голосе его было столько ярости, что люди за его спиной отступили на шаг. Он опустился на колени рядом с ней, и его руки дрожали, когда он касался её лица, поворачивая к себе. - Люси, - позвал он, и голос его вдруг сорвался на что-то хриплое, почти умоляющее. - Ты меня слышишь?

Она не отвечала. Её дыхание было поверхностным, быстрым, и лицо казалось почти прозрачным - белым, как бумага, с синими тенями под глазами.

- Бродяга, дай я помогу, - Ремус попытался приблизиться, но Сириус развернулся к нему всем корпусом, закрывая Люси собой, будто защищая от чего-то, чего сам толком не понимал.

- Я сам, - процедил он сквозь зубы, и в голосе его прозвучало столько непривычной, почти пугающей решимости, что Ремус остановился, обменявшись растерянным взглядом с подошедшим Джеймсом.

Сириус зашагал к выходу из Большого зала, не оглядываясь на десятки взглядов, устремлённых ему вслед, не отвечая на вопросы, которые сыпались со всех сторон. Люси, всё ещё в полуобморочном состоянии, слабо шевельнулась у него на руках, и он лишь крепче прижал её к себе, ускоряя шаг в сторону больничного крыла, будто каждая секунда промедления была для него невыносима.

В коридорах было пусто - занятия ещё не начались, и только несколько случайных прохожих оборачивались им вслед, но Сириус не замечал их. Он нёс Люси через холодные каменные переходы, где эхо его шагов разносилось гулко и одиноко, и только её дыхание, слабое и прерывистое, согревало его руки.

- Только не умирай, - прошептал он, сам не зная, говорит ли он это ей или себе. - Только не умирай, слышишь?

***

Больничное крыло тонуло в вечернем полумраке - лишь несколько свечей горели у дальней стены, отбрасывая дрожащие тени на ряды пустующих кроватей. Пахло зельями - горькими, травяными, успокаивающими, - и свежим бельём, которое мадам Помфри меняла каждое утро, даже если в палате никто не лежал.

Люси приходила в себя медленно, будто выныривая сквозь плотную толщу воды - сначала звуки, приглушённые и далёкие, потом свет, режущий даже сквозь закрытые веки, и наконец тяжесть собственного тела, ватного и слабого после долгого забытья.

Мадам Помфри как раз отошла к своему кабинету за очередной порцией зелья, шурша юбками и что-то бормоча себе под нос о переохлаждении и слабом иммунитете, и в её отсутствие тишина у кровати Люси нарушалась лишь потрескиванием свечей и тихим шумом метели за окнами.

Она не сразу поняла, что рядом кто-то есть.

Сириус сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати, но не ссутулившись, не сломленный - наоборот, он откинулся на спинку, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё с выражением холодного, почти брезгливого любопытства, какое могло бы быть у человека, разглядывающего раздавленное на дороге насекомое. В полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора - красивое, жёсткое, лишённое всякого сострадания.

Когда её веки дрогнули, он не шевельнулся. Только уголок его рта дёрнулся в усмешке - холодной, лишённой даже намёка на тепло.

- Очнулась, - произнёс он тоном, каким констатируют скучный, ожидаемый факт. - А я уж думал, ты решила сдохнуть. Было бы обидно. Я рассчитывал, что это произойдёт при мне, на башне. Эффектно. Драматично. А ты - банальная простуда. Разочаровываешь.

Люси попыталась приподняться на локтях, но тело не слушалось - руки дрожали, голова кружилась, и она рухнула обратно на подушку, чувствуя, как горло сдавливает сухой, царапающий кашель. Она прикрыла глаза, пережидая приступ, а когда открыла их снова, Сириус всё ещё смотрел на неё - пристально, не мигая, как змея, гипнотизирующая жертву.

- Что ты здесь делаешь? - голос её прозвучал хрипло, почти безжизненно.

- А ты как думаешь? - он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и теперь их лица разделяло не больше полуметра. - Пришёл убедиться, что ты выживешь. Не из жалости, не обольщайся. Просто если бы ты сдохла, это испортило бы мне всё удовольствие.

- Удовольствие? - она выдавила из себя подобие смешка, который тут же оборвался кашлем.

- Именно, - его глаза, тёмные и холодные, впились в неё с той же интенсивностью, что и тогда, в коридоре, когда он прижимал её к стене. - Ты - единственное развлечение в этой дыре, Макнар. Смотреть, как ты корчишься, как пытаешься строить из себя недотрогу, пока твои слизеринские дружки передают тебя по кругу, - это лучше любого театра. Я бы очень расстроился, если бы занавес опустился так рано.

Люси почувствовала, как внутри что-то закипает - не обида, не боль, а та самая тёмная, густая ярость, которую он всегда умел в ней разбудить. Она повернула голову на подушке и встретила его взгляд, и теперь в её глазах не было ни слабости, ни мольбы. Только лёд.

- Какой же ты жалкий, Блэк, - прошептала она, и каждое слово было как удар ножа. - Сидишь у постели девушки, которую якобы презираешь, и делаешь вид, что тебе не страшно. А тебе страшно. Страшно, что кто-то может быть так же сломан, как ты. Страшно, что я увидела тебя без маски. На той башне ты чуть не прыгнул вместе со мной, и теперь ты не можешь этого забыть. Ты пришёл сюда не ради меня. Ты пришёл, потому что не можешь смотреть в зеркало после того, что чуть не сделал.

Сириус замер. На секунду его лицо окаменело, превратившись в непроницаемую маску. А затем он расхохотался - резко, зло, лающе, и этот смех эхом заметался по пустому больничному крылу, отражаясь от каменных стен.

- Я? Прыгнул? - он вскочил со стула и в два шага оказался прямо у кровати, нависая над ней. Его тень накрыла её целиком, отрезав от тусклого света свечей. - Это ты стояла на краю и умоляла меня толкнуть тебя. «Толкай, Блэк. У тебя кишка тонка». Ты помнишь это, Макнар? Ты помнишь, как смотрела на меня своими сумасшедшими глазами и ждала, что я закончу то, что твоя мамочка не доделала?

Его пальцы сомкнулись на её запястье - не нежно, не осторожно, а грубо, рывком, будто он хотел выдернуть её из постели. Люси зашипела от боли, но не отстранилась. Вместо этого она рванулась вперёд сама, преодолевая слабость, и её лицо оказалось в считаных сантиметрах от его лица. Она чувствовала его дыхание - такое же рваное, как и тогда, в коридоре, - и видела, как пульсирует жилка на его виске.

- А ты не толкнул, - прошептала она, и в её голосе было столько яда, что он мог бы отравить целую реку. - Ты струсил. Как трус, которым тебя считает твоя семейка. Как жалкий, сломанный мальчик, который сбежал из дома, потому что не смог выдержать давления. Ты сильный только с теми, кто слабее тебя. А когда встречаешь кого-то, кто не боится, - ты пасуешь. Отпускаешь. Уходишь.

Его хватка на запястье стала стальной. Ещё немного, и кости бы хрустнули. Но Люси не отводила взгляда, и в её глазах горел тот самый безумный огонь, который он видел на башне - вызов, граничащий с самоубийством.

- Ты думаешь, что ты сильная? - прошипел он, и его лицо исказилось от ярости - настоящей, чистой, не замутнённой ничем. - Ты думаешь, что твоё умение подставлять вторую щёку и раздвигать ноги перед Краучем - это сила? Это не сила, Макнар. Это трусость хуже моей. Ты боишься дать сдачи своей матери. Боишься послать Крауча. Боишься остаться одна. Ты цепляешься за любое дерьмо, которое проявляет к тебе интерес, потому что без этого ты - пустота. Ничто. Ты даже прыгнуть сама не смогла. Ждала меня. Ждала, что кто-то сделает это за тебя.

- Пошёл. Вон. - слова вырвались у неё сквозь зубы - не крик, а свистящий, полный ненависти шёпот. Она попыталась вырвать руку, и на этот раз ей это удалось - он отпустил её так резко, что она ударилась локтём о спинку кровати. Боль прострелила до плеча, но она не обратила на это внимания. Она села в постели, дрожащая, бледная, с пылающими глазами, и указала ему на дверь. - Убирайся. Ты получил своё развлечение. Посмотрел на меня. Убедился, что я жива. Теперь проваливай.

Сириус выпрямился. Его грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались, а в глазах плясали бесы - те самые, которых она боялась и к которым её тянуло с необъяснимой, болезненной силой. Он поправил мантию, одёрнул воротник - жесты, за которыми он прятал дрожь в пальцах.

- Знаешь, что самое смешное, Макнар? - сказал он, уже стоя у двери. Он обернулся через плечо, и его лицо снова было маской - циничной, насмешливой, непроницаемой. - Ты и я. Мы оба стоим на краю. Только ты ждёшь, что кто-то столкнёт тебя, чтобы не брать ответственность. А я... - он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика, - я жду, что кто-то столкнёт меня, чтобы я мог утянуть его за собой.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что одна из свечей у дальней стены погасла, оставив комнату в ещё более густом, удушающем полумраке.

Люси осталась одна.

Она сидела в постели, обхватив себя руками за плечи, и дрожала - не от холода, не от болезни, а от той самой ярости, которую он разбудил в ней и которая теперь не находила выхода. Её запястье горело от его хватки, и она знала, что завтра там будет синяк. Ещё один. В коллекцию.

Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и ненавидела его. Ненавидела так сильно, что это чувство переполняло её целиком, не оставляя места ни для чего другого. Ненавидела за то, что он был прав. За то, что он видел её насквозь. За то, что он был единственным человеком в этом замке, кто не пытался её спасти или использовать, а просто стоял рядом - такой же сломанный, такой же злой, такой же готовый упасть в бездну.

И она ненавидела себя за то, что часть её хотела, чтобы он остался.

За окном выла метель. Ветер швырял снег в стёкла, как разъярённый зверь, пытающийся прорваться внутрь. Люси легла обратно, глядя в тёмный потолок, и на её губах застыла горькая, тонкая усмешка.

«Я жду, что кто-то столкнёт меня, чтобы я мог утянуть его за собой».

Она знала, что если кто-то из них двоих упадёт - второй последует за ним.

И это было самым страшным.

***

Когда мадам Помфри вернулась в палату, она застала Люси одну - сидящую в постели, с красными, сухими глазами и застывшим, как маска, лицом. Никаких следов Сириуса, никаких свидетелей его пребывания.

Мадам Помфри поджала губы, но ничего не сказала. Она поставила на тумбочку склянку с бледно-голубым зельем, поправила одеяло и вышла, оставив Люси одну в полумраке.

Люси взяла склянку, но пить не стала. Она просто держала её в руках, чувствуя холод стекла, и смотрела в окно, за которым белая бездна медленно поглощала мир.