Отражения

Гостиная Гриффиндора вечером в конце сентября была полна привычного шума - треск поленьев в камине, гул голосов, скрип кресел. Кто-то из третьекурсников спорил с приятелем над шахматной доской, роняя фигуры чаще, чем передвигая их правильно. У окна две девочки-второкурсницы шёпотом обсуждали профессора Флитвика, который на последнем уроке чуть не упал с книжной стопки, пытаясь достать учебник с верхней полки. Ближе к камину компания пятикурсников играла в карты, и время от времени оттуда доносились то взрывы смеха, то возмущённые возгласы проигравших.

За четыре года это место успело обрасти для большинства обитателей башни той обжитой, уютной знакомостью, которая делает даже самый шумный вечер частью привычного распорядка, а не поводом для тревоги. Гобелены на стенах - тёмно-алые, с золотыми нитями, изображающие подвиги основателей факультета - казались частью самой архитектуры, такой же неизменной, как витые лестницы или круглые окна, выходящие на школьные угодья. Пол под ногами был тёплым, натёртым до блеска бесчисленными ногами поколений учеников, и даже самый придирчивый глаз не нашёл бы здесь ни пылинки - домовые эльфы работали незаметно, но безупречно.

У камина, в креслах, давно и молчаливо признанных за ними всей башней, расположились Мародёры.

Джеймс Поттер, растянувшись в кресле почти горизонтально, с ловкостью, отточенной годами тренировок, подбрасывал в воздух снитч и ловил его в последний момент, не глядя, будто самому процессу требовалось меньше внимания, чем разговору. Крылатый шарик метался в воздухе с нервной скоростью, но пальцы Джеймса двигались быстрее - он щёлкал ими, будто отгонял муху, и каждый раз золотая искорка оказывалась зажата между большим и указательным пальцами с той же неизменностью, с какой наступал вечер.

- Говорю тебе, Ремус видел это своими глазами, - продолжал он начатую фразу, обращаясь то ли к Сириусу, то ли ко всей гостиной разом. - Слизнорт чуть в обморок не упал, когда узнал, что Эванс сварила зелье лучше, чем в учебнике написано. Прямо на уроке, при всех, - он даже флакончик велел запечатать и подписать, чтобы потом в экспозицию поставить.

- Слизнорт всегда в обморок падает, когда Эванс что-то варит, - лениво отозвался Сириус, устроившийся в соседнем кресле с гитарой на коленях - маггловской, купленной в прошлое лето по случаю в одной из тех крошечных лавок на окраине Лондона, куда редко заглядывали маги. С тех пор она кочевала из спальни в гостиную с завидным упорством, хотя играть на ней он толком не умел. Пальцы его бесцельно перебирали струны, извлекая нестройные, но по-своему ритмичные звуки - скорее шум, чем музыка, но в этом шуме была какая-то своя, неуклюжая искренность. - Он в неё вообще влюблён. Не в романтическом смысле, если что. В академическом. Хотя, зная Слизнорта, кто разберёт.

- Мерлин, Бродяга, у тебя же пальцы сейчас в кровь сотрутся, - заметил Джеймс, кивая в сторону гитары. - Ты хоть раз пробовал аккорды выучить или тебе нравится просто издавать звуки, которые заставляют домовых эльфов плакать?

- Это искусство, Сохатый, - с преувеличенной торжественностью отозвался Сириус, проведя ребром ладони по струнам. - Искусство не подчиняется правилам.

- Искусство, которое мы слышим из-за стенки в полночь, когда пытаемся уснуть, - хмыкнул Джеймс, ловя снитч в очередной раз.

Питер, устроившийся на подлокотнике кресла Джеймса с мешком лимонных долек в руках, хохотнул чуть громче, чем требовала шутка, - привычка, которую он усвоил за три года пребывания в компании друзей, будто смех был универсальной валютой, гарантирующей место рядом с ними. Он был самым низкорослым из четверых, с круглым, добродушным лицом, которое, казалось, специально было создано для того, чтобы выглядеть безобидным, - и эта безобидность часто оказывалась полезнее любой магии, когда нужно было, например, незаметно проникнуть в кухню или отвлечь внимание Филча.

- Я бы послушал, - сказал Питер с набитым ртом. - Только если это не на тему защиты от тёмных искусств. У меня от этих лекций голова кругом.

- У тебя от любой лекции голова кругом, - заметил Сириус беззлобно. - Ты на прошлой неделе на зельеварении чуть не заснул над котлом, когда Слизнорт рассказывал про корень мандрагоры.

- Там была очень скучная история, - возразил Питер, откусывая ещё одну дольку. - Про то, как какой-то древний алхимик три года искал правильный способ её измельчения, и никто не мог повторить...

- Вот именно! - воскликнул Сириус. - Три года, Питер! Три года человек искал способ резать корень! Это же эпическая сага, это история о стойкости духа!

- Это история о том, что у него не было друзей, которые могли бы ему помочь, - фыркнул Джеймс, и все трое рассмеялись - легко, беззаботно, той особенной близостью, которая возникает только между людьми, знающими друг друга достаточно долго и достаточно хорошо, чтобы смеяться над одним и тем же одновременно.

Ремуса среди них не было.

Прошлая ночь полнолуния оставила его слишком измождённым для вечерних посиделок, и он ушёл спать сразу после ужина, сославшись на головную боль, которую никто, кроме троих его друзей, не воспринял как нечто большее, чем обычную усталость. Джеймс бросил на него короткий, понимающий взгляд, когда Ремус поднялся из-за стола в Большом зале, Сириус молча хлопнул его по плечу, не сказав ни слова, а Питер спросил, не принести ли ему чего-нибудь в спальню, - и получил в ответ слабую улыбку и обещание, что всё будет в порядке к утру.

Сейчас, в гостиной, отсутствие Ремуса ощущалось как пустота в привычном рисунке - четвёртое кресло у камина пустовало, и никто из троих не спешил его занимать. Оно стояло как напоминание о том, что не все тайны можно разделить на четверых, что у каждого из них есть что-то, что они не могут отдать друг другу даже при всём желании.

В самом дальнем углу гостиной, под единственной масляной лампой, свет которой падал ровным жёлтым кругом на разложенный пергамент, сидела Люси.

За четыре года она успела вытянуться - высокая для своего возраста, с той хрупкой, почти пугающей худобой, которая обычно сопутствует стремительному росту, - и черты её лица, некогда просто бледные и настороженные, теперь приобрели что-то более определённое: острые скулы, прямой нос, губы, привыкшие к постоянной, почти неосознанной сдержанности. Светлые волосы она убирала за уши всякий раз, когда те падали на глаза во время письма, и в этом движении, повторяющемся изо дня в день, было что-то механическое, почти ритуальное, будто она боялась, что даже прядь волос, закрывающая обзор, может стать причиной ошибки.

Эссе, над которым она работала, было по трансфигурации - тема, заданная профессором Макгонагалл ещё неделю назад, но большинство однокурсников только сейчас, с приближением дедлайна, спешно строчили последние абзацы. У Люси текст уже занимал два с половиной листа пергамента, исписанных убористым, аккуратным почерком, без единой помарки - она писала медленно, обдумывая каждое предложение заранее, прежде чем поднести перо к бумаге, и от этого создавалось впечатление, что весь текст возник в её голове полностью готовым, а перо лишь фиксировало то, что уже существовало.

Чернильница перед ней была почти пуста - она писала уже третий час, и хотя запасные чернила лежали в сумке, Люси предпочитала экономить, отжимая перо о край склянки до последней капли. Она не любила ничего тратить впустую - ни времени, ни сил, ни чернил.

За три года в Гриффиндоре она не сблизилась ни с кем по-настоящему. Если не считать редких, немногословных разговоров с Ремусом, которые случались чаще, чем с кем-либо ещё, но всё равно оставались скорее вежливым сосуществованием, чем дружбой в полном смысле слова. Соседки по спальне - Мэри Макдональд, веснушчатая и вечно смеющаяся, и Марлин Маккиннон, чьё жизнелюбие казалось почти агрессивным в своей интенсивности, - давно перестали пытаться вовлечь её в общие разговоры. Они звали её в компанию ровно до тех пор, пока не поняли, что каждое приглашение наталкивается на вежливый, но непроницаемый отказ, и после этого перестали даже спрашивать.

За столом она садилась либо рядом с Ремусом, либо в стороне от всех, погружённая в книгу, на занятиях отвечала только когда её спрашивали напрямую, и отвечала неизменно точно, без единой ошибки, чем заслужила у профессоров сдержанное уважение, а у однокурсников - ту особую смесь зависти и раздражения, которая обычно достаётся тем, кто слишком очевидно превосходит остальных, не прилагая к этому видимых усилий.

Сегодня вечером она особенно остро чувствовала усталость - не физическую, а ту глубинную, въевшуюся в кости, от которой не спасал даже сон. Сны, если они вообще приходили, были беспокойными, полными образов, которые она не могла расшифровать, и запахов, которые она не могла узнать, - вязких, тягучих, как старая патока, и таких же липких, оставляющих после пробуждения странное, тревожное ощущение, будто она забыла что-то важное. Что-то, что её мать пыталась ей сказать за те годы, что прошли между её рождением и тем днём, когда Люси впервые переступила порог Хогвартса.

Она отложила перо на мгновение, чтобы размять онемевшие пальцы, и в этот момент услышала голос Сириуса - тот самый, ленивый, насмешливый, который за три года она научилась игнорировать с той же лёгкостью, с какой игнорировала шум ветра за окном. Но сегодня что-то в этом голосе было другим - чуть более напряжённым, чуть более нарочитым, и Люси, сама того не желая, уловила обрывок фразы.

- Гляньте на неё, - сказал Сириус вполголоса, наклонившись к Джеймсу и Питеру с той заговорщицкой ухмылкой, которая неизменно предшествовала одной из его выходок. - Уже третий час сидит, будто эссе - это вопрос жизни и смерти.

- Оставь её, - рассеянно отозвался Джеймс, не отрывая взгляда от снитча в воздухе. - Она никого не трогает.

- Именно поэтому и интересно, - возразил Сириус, уже роясь в кармане мантии, откуда извлёк небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой, - один из тех сомнительных сувениров, которые они с Джеймсом закупали в Хогсмиде партиями специально на подобные случаи. - Она вообще хоть раз улыбалась за три года? Или её так в младенчестве заколдовали?

- Сириус, - начал было Джеймс с ноткой предупреждения в голосе, - не начинай.

- Да ладно, Сохатый, - отмахнулся Сириус, привставая с кресла достаточно, чтобы прицелиться. - Это же просто шутка. Никто не пострадает.

Он метнул свёрток через всю гостиную с точностью, отточенной годами розыгрышей, - и в тот же миг Джеймс, вздохнув с лёгким раздражением, которое уже не могло скрыть его соучастия в подобных затеях, тряхнул головой, возвращая снитч в карман, и тоже повернулся, чтобы посмотреть на результат.

Навозная бомба, зачарованная так, чтобы взорваться при ударе о твёрдую поверхность, летела по широкой дуге прямо в сторону угла, где сидела Люси. Несколько человек в гостиной, заметившие бросок, начали оборачиваться, предвкушая привычную суматоху, крики, запах, который потом придётся выветривать неделю. Кто-то уже зажимал нос, готовясь к неизбежному, кто-то, наоборот, вытягивал шею, стараясь ничего не пропустить.

Люси не подняла головы от пергамента.

В тот момент, когда свёрток был уже в паре футов от неё, она произнесла одно короткое слово - так тихо, что даже сидевшие относительно близко не сразу разобрали, что это было заклинание, а не просто вздох, - и одновременно с этим едва заметно повела кистью руки, лежавшей на столе рядом с палочкой.

- Протего.

Невидимый барьер вспыхнул перед ней бледно-голубой рябью - ровно на долю секунды, ровно настолько, чтобы отразить траекторию свёртка, - и навозная бомба, вместо того чтобы взорваться у ног Люси, по идеальной дуге полетела обратно через всю гостиную, прямиком туда, откуда была брошена. Воздух на мгновение сгустился, запахло озоном и сухим деревом - магия, едва уловимая, почти незаметная для неподготовленного глаза, но отчётливая для того, кто знал, что искать.

Несколько старшекурсников за карточным столом переглянулись с явным удивлением - щитовые чары на четвёртом курсе, да ещё беззвучные и без единого лишнего жеста, были редкостью, заслуживающей уважения даже на их уровне. Джеймс, сам заядлый дуэлянт, на мгновение замер, машинально оценивая реакцию девушки: она даже не подняла глаз, будто отразить летящий в лицо снаряд было для неё так же естественно, как дышать. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на профессиональное одобрение - но он быстро спрятал его, переводя внимание на друга.

Сириус не успел среагировать.

Свёрток ударился ему в лицо с влажным, отвратительным хлопком, и в следующую секунду гостиная наполнилась таким зловонием, что несколько человек, сидевших ближе всего, вскочили с криками отвращения, зажимая носы. Марлин, сидевшая в кресле по соседству, отшатнулась, едва не опрокинув стоявший рядом столик с чашкой остывшего чая, Мэри, поднимавшаяся по лестнице в этот момент, застыла на середине ступеньки с выражением такого искреннего ужаса, будто увидела живого дементора.

Сириус, обляпанный густой, дурно пахнущей массой с головы до груди, замер в кресле с выражением такого искреннего, неподдельного шока, что даже Джеймс, оказавшийся в зоне поражения краем брызг, не сразу нашёл в себе силы среагировать. Несколько тёмных капель попало на рукав его мантии, и он, поморщившись, стряхнул их с видом человека, который только что осознал, что его лучший друг перешёл невидимую черту, за которой последствия становятся куда более серьёзными, чем он готов был признать.

А затем гостиная взорвалась хохотом.

Смех прокатился по комнате волной - кто-то хлопал по подлокотникам кресел, кто-то согнулся пополам, кто-то указывал пальцем, не в силах вымолвить ни слова от смеха. Даже пятикурсники за карточным столом отложили игру и повернулись, чтобы посмотреть на зрелище, которое в ближайшие дни гарантированно станет главной темой всех разговоров в гриффиндорской башне.

Питер, обычно первым спешивший на помощь Сириусу в подобных ситуациях, сейчас хихикал, прикрывая рот ладонью, явно разрываясь между лояльностью к другу и абсурдностью произошедшего. Он смотрел на Сириуса, на его мантию, покрытую бурыми разводами, и не мог сдержать смеха, который вырывался сквозь пальцы предательскими всхлипами.

Сириус медленно поднялся с кресла, стряхивая с мантии тёмные хлопья. Лицо его багровело - не столько от запаха, сколько от унижения, слишком острого и слишком публичного, чтобы его можно было списать на очередную неудачную шутку. Глаза его, обычно насмешливо прищуренные, сейчас горели холодным, тяжёлым гневом, который он с трудом сдерживал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

- Это ещё что за... - начал он, оглядываясь в поисках виновника, хотя прекрасно знал ответ ещё до того, как договорил фразу.

Люси наконец подняла глаза от пергамента.

Она посмотрела на Сириуса через всю гостиную - спокойно, без тени торжества или злорадства, будто произошедшее было не более чем закономерным следствием элементарной физики, - и на её губах не появилось ни намёка на улыбку, только лёгкое, почти незаметное движение бровей, которое можно было истолковать и как констатацию факта, и как насмешку, и как равнодушие, - всё одновременно, и ничто в отдельности.

- Не бросай в людей то, что можешь получить обратно, - сказала она ровным голосом, и в этой фразе было больше насмешки, чем в любом громком смехе гостиной, именно потому, что произнесена она была без единой эмоции. Каждое слово падало как камень в воду - холодное, точное, окончательное.

Затем она опустила взгляд обратно на пергамент, обмакнула перо в чернильницу и продолжила писать с того самого места, где остановилась, будто ничего из произошедшего не заслуживало продолжения её внимания.

В гостиной на мгновение повисла странная, почти неловкая тишина - смех стих так же внезапно, как и начался, и несколько человек обменялись быстрыми взглядами, не совсем понимая, как реагировать на этот холодный, точный ответ. Джеймс подошёл к Сириусу, положил руку ему на плечо, что-то тихо сказал, но тот резко стряхнул его ладонь и, не говоря ни слова, развернулся и направился к лестнице, ведущей в спальни, оставляя за собой шлейф отвратительного запаха и мокрые следы на каменном полу.

Люси продолжала писать, не поднимая головы, даже когда смех в гостиной возобновился, и даже когда Питер, всё ещё посмеиваясь, пробирался к лестнице вслед за Сириусом, и даже когда Джеймс, оставшись один у камина, на мгновение задержал взгляд на её светлой голове в дальнем углу, прежде чем тоже, качая головой, покинуть гостиную.

Лишь когда дверь за Мародёрами закрылась, Люси позволила себе короткий, едва заметный выдох - не облегчения, а скорее сброса напряжения, которое она держала в себе всё это время, не позволяя ему проявиться ни единым жестом.

Она снова взяла перо и дописала последний абзац эссе до конца - ровными, твёрдыми буквами, как будто ничего не произошло, как будто её сердце не колотилось сейчас где-то в горле, как будто она не чувствовала запах навозной бомбы, въедающийся в воздух, и не слышала за спиной шёпот однокурсников, обсуждающих её реакцию.

Только когда последнее слово было написано, она аккуратно сложила пергамент, спрятала его в сумку и, не глядя по сторонам, поднялась по лестнице в спальню, оставляя за спиной гостиную, которая уже через час вернётся к привычному шуму и забудет о том, что случилось этим вечером.

***

Спальня девочек встретила её гулом голосов, смехом и запахом духов - Мэри и Марлин уже вернулись и обсуждали что-то с бурной экспрессией, перебивая друг друга и хохоча над каждой фразой. Увидев Люси, они на мгновение замолчали - в их взглядах мелькнуло любопытство, смешанное с той особенной настороженностью, которую они всегда испытывали в её присутствии, - но затем Мэри, как обычно, сделала вид, что ничего не случилось, и продолжала рассказывать историю о том, как кто-то из слизеринцев на уроке зельеварения случайно превратил свой котёл в лягушку.

Люси прошла к своей кровати, не глядя на них, не включаясь в разговор, и села на край, глядя на тёмное окно за спиной. Шторы были задёрнуты, но луна всё равно пробивалась сквозь плотную ткань тонкими серебристыми полосами, ложась на пол рисунком, напоминающим разбитое зеркало.

Она смотрела на эту неровную, прерывистую дорожку света и думала о Сириусе - не о нём самом, а о том, что он олицетворял. Всё, чего она боялась в людях: бездумная жестокость, прикрытая маской веселья, агрессия, которая находила выход в мелких, но систематических унижениях, уверенность в своей правоте, которую не поколебали даже годы, проведённые вне семьи.

Она вспомнила его лицо в тот момент, когда бомба вернулась к нему, - сначала шок, затем замешательство, затем гнев. Но под всем этим - что-то ещё, что-то, что она не могла точно определить, что-то похожее на уязвимость, которую он тщательно прятал за бравадой. И это что-то, вопреки всему, заставило её почувствовать не удовлетворение от того, что она ответила на его удар, а что-то другое, более сложное, почти горькое.

Она легла, не раздеваясь, укрылась одеялом и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу - слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много образов проносилось перед закрытыми веками.

А затем, когда она наконец провалилась в сон, ей приснилась та же комната - гостиная Гриффиндора, но пустая, без людей, без огня в камине, с окнами, выходящими не на школьные угодья, а на бесконечное чёрное небо без единой звезды. Она стояла у стола, за которым писала эссе, и видела, как чернила на пергаменте сами собой складываются в слова, которые она не писала, но которые читала с ужасающей ясностью: «Ты не можешь убежать от того, что ты есть. Оно всегда догонит тебя. Оно уже здесь».

Она проснулась в холодном поту, с чувством, что кто-то стоит у её кровати, и долго вглядывалась в темноту, пока не поняла, что в комнате никого нет, кроме спящих соседок и её самой, - но ощущение чужого присутствия не проходило до самого утра.

***

Та же ночь за стенами спальни девочек была наполнена совсем другими звуками - шумом воды, заглушаемым каменными стенами, и приглушёнными голосами, которые не должны были раздаваться в этот час в коридорах Хогвартса.

В спальне мальчиков на седьмом этаже, в комнате, которую Мародёры делили уже четвёртый год, воздух был спёртым и влажным от пара. Сириус стоял у раковины в углу, яростно оттирая лицо влажным полотенцем, хотя запах навозной бомбы, казалось, въелся в кожу глубже, чем позволяла смыть вода. Он тёр щёки с такой силой, что кожа начала краснеть, но движения его были резкими, почти конвульсивными, будто он пытался смыть не столько зловоние, сколько само воспоминание о том, как его лицо покрылось бурой жижей на глазах у всей гостиной.

- Да брось ты, Бродяга, - сказал Джеймс, развалившись на кровати и наблюдая за другом с той ленивой настороженностью, которую он обычно приберегал для моментов, когда Сириус заходил слишком далеко в своей обиде. - Завтра все забудут. Слизнорт на уроке устроит цирк, кто-то превратит свой котёл в жабу, и о твоём фиаско никто и не вспомнит.

- Фиаско? - Сириус швырнул полотенце в раковину и резко обернулся, и в его глазах, обычно искрящихся смехом, сейчас горел холодный, тяжёлый свет, который Джеймс видел у него лишь в редкие моменты, когда разговор заходил о семье Блэк. - Она меня унизила, Сохатый. При всех. Эта девчонка... она даже не взглянула на меня, как будто я пустое место. Как будто я вообще не стою того, чтобы поднять на меня глаза.

- Ты первый в неё кинул, - спокойно заметил Джеймс, хотя голос его звучал осторожно, как у человека, ступающего по тонкому льду. - Нельзя кидать в людей навозные бомбы и удивляться, когда они возвращаются обратно.

- Дело не в бомбе! - Сириус шагнул к кровати Джеймса, и на его лице, на мгновение, промелькнуло что-то искреннее, почти уязвимое - то, что он никогда не позволил бы увидеть постороннему. - Дело в том, как она это сделала, - он сжал кулаки, и голос его дрогнул, сорвался на хриплый, почти злой шёпот. - Я для неё - ничто. Меньше, чем ничто. За всё время она ни разу даже не взглянула на меня так, будто я заслуживаю внимания. И сегодня она доказала, что я для неё даже не противник - так, досадная помеха, которую можно смахнуть как назойливую муху.

Джеймс, нахмурившись, сел на кровати, внимательно глядя на друга. В словах Сириуса было что-то, что настораживало его сильнее, чем обычная уязвлённая гордость - что-то, похожее на одержимость, ещё не осознанную, но уже пугающую в своей интенсивности. Он хотел было что-то сказать - возможно, предупредить, остановить, - но в этот момент из кровати Ремуса, стоявшей у окна, донёсся тихий, усталый голос.

- Она не змея, Сириус, - произнёс Ремус, и его голос, хотя и звучал спокойно, имел тот необычный оттенок, который появлялся у него, когда он уставал от бесполезных споров. - Она просто защищалась. Ты первый начал.

Сириус замер, повернув голову в сторону кровати Ремуса, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на смесь раздражения и замешательства. Он смотрел на друга, лежащего с открытыми глазами в темноте, и не понимал, что именно в его словах задело его острее всего - сама защита этой девчонки или признание того, что он действительно начал первым.

- Ты что, на её стороне? - спросил он, и голос его прозвучал почти обиженно, по-детски, как у человека, привыкшего к безоговорочной лояльности и вдруг столкнувшегося с её отсутствием.

- Я на стороне того, чтобы ты не превращался в то, что ненавидишь, - ответил Ремус, и в голосе его была та особенная, глубокая усталость человека, который слишком хорошо знал, что такое терять контроль над собой. - Твоя мать не видит в тебе человека, Сириус. Это не значит, что ты должен делать то же самое с другими.

Сириус побледнел - не от страха, а от того, что слова Ремуса попали в цель слишком точно, слишком больно. Он стоял неподвижно, глядя на друга в темноте, и в его глазах, на мгновение, мелькнуло что-то похожее на испуг - тот самый испуг, который он чувствовал каждый раз, когда в его собственных действиях проступали черты Вальбурги Блэк, которую он поклялся никогда не повторять.

- Я не... - начал он, но голос его прервался, и он сглотнул, не договорив.

В повисшей тишине, нарушаемой лишь звуком ветра за окном, Питер поднял голову с подушки, поймав настроение лидера, и его голос прозвучал тихо, заискивающе, с той особенной интонацией, которую он приберегал для моментов, когда хотел угодить.

- Мы можем проучить её завтра на зельях, - сказал он, осторожно глядя на Сириуса. - Слизнорт всё равно её не замечает. А если я случайно толкну её котёл, когда буду проходить мимо... никто ничего не докажет.

Сириус медленно повернулся к Питеру, и на его лице появилось то же холодное, расчётливое выражение, которое Джеймс видел у него в редкие моменты, когда Бродяга переставал быть просто беззаботным шутником и превращался в наследника рода Блэков, знающего, как наносить удары.

- Завтра на зельях, - повторил он, и в голосе его не было ни капли сомнения, только ледяная, твёрдая решимость. - Хорошо. Она хотела показать, что мы для неё ничто, - значит, мы покажем ей, что она тоже не так уж неприкасаема.

Джеймс хотел было возразить - что-то в этом плане казалось ему неправильным, слишком жестоким для обычной школьной шалости, - но вид Сириуса, стоящего в темноте спальни с глазами, горевшими холодным огнём, остановил его. Он знал друга достаточно хорошо, чтобы понимать: сейчас любой спор только раззадорит его ещё больше.

- Спокойной ночи, Бродяга, - сказал он только и отвернулся к стене, оставляя Сириуса стоять в темноте с выражением лица, в котором смешались решимость и странная, почти незаметная тень сомнения.

***

Подземелья для зельеварения встречали учеников привычным полумраком и стойким, въевшимся в камень запахом десятилетий сваренных зелий - что-то среднее между сыростью погреба и едким душком перегретых ингредиентов. Стены здесь были толще, чем в любом другом месте замка, и даже в разгар дня царил тот особенный сумрак, который делал лица учеников более бледными, а тени - длиннее и резче. С потолка, покрытого тонкой паутиной вековой пыли, свисали связки сушёных трав, и при каждом движении воздуха они издавали лёгкий, почти неслышный шорох - будто сами стены шептались о чём-то, что ученикам не положено знать.

Гриффиндор и Слизерин делили этот урок с первого курса, и за четыри года напряжение между факультетами успело кристаллизоваться в почти ритуальную неприязнь, проявлявшуюся не столько в открытых стычках, сколько в постоянных, мелких уколах - кто-то «случайно» толкал соседа локтем, кто-то шептал оскорбления вполголоса, кто-то демонстративно морщился, оказываясь рядом с представителем враждебного факультета. Слизеринцы держались обособленно, с той особенной, почти аристократической надменностью, которую они впитывали с молоком матери, гриффиндорцы отвечали им открытой насмешкой и презрением, которое, впрочем, не всегда было справедливым.

Профессор Слизнорт, обходя ряды рабочих столов с заложенными за спину руками, остановился у котла Лили Эванс с выражением почти отеческого восторга на круглом, лоснящемся лице. Его мантия, всегда чуть слишком яркая для школьного преподавателя, сегодня была тёмно-бордовой, с серебряной вышивкой по вороту, и при каждом движении ткань поблёскивала в тусклом свете подземелья, словно он сам был частью того зелья, которое варили его ученики - слишком яркий, слишком заметный, слишком довольный собой.

- Мисс Эванс, - произнёс он, наклоняясь над бледно-серебристой, идеально ровной поверхностью зелья, - вы снова превзошли саму себя. Умиротворяющий раствор такой чистоты я видел разве что в учебниках для профессионалов. Взгляните, коллеги, на консистенцию!

Несколько человек за соседними столами послушно обернулись, хотя большинство было слишком поглощено собственными котлами, чтобы уделить чужому успеху больше пары секунд внимания. Лили Эванс, высокая, с рыжими волосами, собранными в небрежный хвост, и зелёными глазами, которые, казалось, видели всех насквозь, - даже не взглянула в сторону Слизнорта, когда тот начал свою речь. Она стояла с лёгкой, сдержанной улыбкой, глядя в собственный котёл, и её спокойствие было почти таким же совершенным, как её зелье.

- Спасибо, профессор, - сказала она, чуть порозовев от похвалы, но без излишнего самодовольства - она давно привыкла к подобным комментариям и научилась принимать их с достоинством, не превращая в повод для превосходства над остальными.

За соседним столом, чуть в стороне, Северус Снейп процедил себе под нос что-то, разобрать что можно было, только оказавшись достаточно близко. Его чёрные волосы падали на лицо жирными прядями, нос был чуть крючковатым, а в глазах - тёмных, напряжённых - горела та особенная, неутолимая злоба, которую он питал к миру вообще и к Джеймсу Поттеру в частности.

- Мой рецепт лучше, - пробормотал он, не поднимая глаз от собственного котла, где зелье получилось чуть менее ровным по цвету, но, судя по выражению его лица, он был убеждён в превосходстве собственной формулы. - Я изменил порядок добавления корня валерианы. Она просто следует учебнику дословно, не пытаясь понять, почему тот или иной ингредиент должен добавляться именно в такой последовательности. Её успех - это не успех, это рабское следование правилам.

Никто из соседей не отреагировал - привычка Снейпа бормотать замечания в адрес чужих успехов давно перестала вызывать даже раздражение, превратившись в фоновый шум подземелья, на который никто уже не обращал внимания. Даже Лили, стоявшая в нескольких шагах от него, не повернула головы, хотя, судя по тому, как дрогнули уголки её губ, она слышала каждое слово и предпочла не отвечать.

Люси в это время работала за своим столом в одиночестве - место рядом с ней традиционно пустовало, поскольку никто из однокурсников не изъявлял желания делить с ней рабочее пространство, а сама она никогда не искала партнёра, предпочитая справляться с заданием самостоятельно. Её зелье - то же Умиротворяющее, что варила и Лили, - достигло уже предпоследней стадии, требующей точного, размеренного помешивания против часовой стрелки, пока цвет не сменится с мутно-зелёного на прозрачно-серебристый.

Она стояла, склонившись над котлом, с полным сосредоточением, свойственным ей на любом уроке, где требовалась точность, - рукава мантии закатаны до локтя, чтобы не мешали движению, деревянная ложка в руке двигалась ровным, отработанным темпом. Запах зелья - терпкий, горьковатый, с нотками валерьяны и полыни - кружился вокруг неё, и она чувствовала, как он оседает на коже тонким, почти незаметным налётом, смешиваясь с запахом свечей и старого камня.

В другом конце подземелья, Сириус, чей котёл уже давно был приведён в относительный порядок - точнее, заброшен настолько, что зелье в нём начало приобретать тревожный, слишком тёмный оттенок, - наклонился к Питеру с той характерной ухмылкой, которая последние несколько дней не покидала его лица всякий раз, когда разговор заходил о Люси Макнар. С того самого вечера в гостиной запах навозной бомбы, казалось, всё ещё преследовал его, хотя мантия давно была отстирана, а гостиная проветрена. Он чувствовал этот запах в коридорах, в спальне, даже в Большом зале за завтраком, будто он въелся в его кожу, будто был теперь частью его самого - напоминанием об унижении, от которого он не мог отмыться.

- Сходи-ка за ингредиентами к шкафу профессора, - негромко сказал он, кивая в сторону дальнего угла подземелья, где стоял шкаф с дополнительными компонентами. - Заодно... - он сделал многозначительную паузу, и в глазах его мелькнуло что-то, не предвещавшее ничего хорошего, - мимо кое-кого пройдёшь.

Питер поднялся из-за стола и направился через подземелье к шкафу, лавируя между рабочими местами с показной небрежностью человека, у которого нет иной цели, кроме как забрать недостающий ингредиент. Он старался не смотреть в сторону Люси, но краем глаза всё равно видел её - склонённую над котлом, сосредоточенную, с палочкой, лежащей наготове рядом с рукой, будто она ожидала удара в любой момент.

Проходя мимо её стола, он замедлил шаг - ровно настолько, чтобы это выглядело случайностью, - и, будто оступившись, качнулся в сторону, задев локтем край её котла. Движение было рассчитанным, точным, отточенным за годы подобных проделок.

Котёл, стоявший на грани устойчивости из-за интенсивности помешивания, накренился.

Кипящая жидкость - ещё не достигшая финальной, безопасной стадии, а потому обжигающе горячая и насыщенная едкими компонентами - выплеснулась через край, обдав руку Люси до самого запястья.

Она зашипела от боли - короткий, резкий звук сквозь стиснутые зубы, - отдёрнув руки от котла, и Питер, воспользовавшись поднявшейся суматохой, поспешно двинулся дальше к шкафу, будто не имел никакого отношения к произошедшему.

- Ой, простите, я не заметил... - пробормотал он через плечо, не оборачиваясь, и голос его прозвучал настолько неубедительно, что не оставлял сомнений в истинной причине столкновения у всех, кто наблюдал за сценой достаточно внимательно.

Несколько учеников, стоявших поблизости, обернулись, услышав шипение, и их взгляды мгновенно переместились на Питера - теперь уже с подозрением, а не с простым любопытством. Кто-то из гриффиндорцев, сидевший за соседним столом, фыркнул, давая понять, что он всё видел и что ему не нравится то, что он видит.

На коже Люси мгновенно начали вспухать волдыри - крупные, воспалённые, покрывающие кожу от запястий почти до локтей неровными, болезненными островками. Она стояла неподвижно, зажав одно предплечье другой рукой, будто это могло унять жжение, и на лице её, обычно непроницаемом, впервые за долгое время отразилось нечто похожее на неприкрытую боль - губы плотно сжаты, брови сведены, дыхание участившееся, но по-прежнему беззвучное, без единого стона.

- Мерлинова борода! - Слизнорт, услышавший шипение и заметивший поднявшийся над столом лёгкий пар, поспешил к ней настолько быстро, насколько позволяла его комплекция, расталкивая учеников на своём пути. Лицо его, обычно румяное, приобрело тревожный сероватый оттенок, когда он увидел волдыри, стремительно расползавшиеся по коже Люси. - Мисс Макнар, что случилось?

- Котёл накренился, - сказала Люси сквозь зубы, не глядя в сторону Питера, хотя, судя по тому, как дёрнулся уголок её рта, прекрасно понимала, что произошедшее не было случайностью. - Задели локтем.

Слизнорт склонился над её руками, охнув при виде волдырей, которые уже начинали покрываться тонкой, почти прозрачной плёнкой, за которой проглядывала воспалённая, красная кожа.

- Так, так, это скверно, скверно, - забормотал он, доставая палочку и накладывая временное охлаждающее заклинание, от которого Люси едва заметно вздрогнула, но не отстранилась. - Ожог от незавершённого Умиротворяющего - штука коварная, реагирует с кожей непредсказуемо. Немедленно в больничное крыло, мисс Макнар, немедленно. Мадам Помфри разберётся куда лучше, чем я тут с одними заклинаниями.

Он повернулся к остальным ученикам, которые к этому моменту уже почти все побросали свои котлы, чтобы понаблюдать за происходящим. Запах горелой кожи и трав смешался с обычным ароматом подземелья, и кто-то из слизеринцев, стоявший ближе к столу Люси, демонстративно зажал нос, будто это зрелище - обожжённые руки - было оскорбительно для его чувств.

- А вы все - работайте! - рявкнул он с несвойственной ему резкостью, явно раздражённый тем, что урок прервали подобным образом. - Кто испортит зелье, пока глазеет по сторонам, лишний балл не получит! А вы, мистер Петтигрю, - прибавил он, глядя на Питера, который уже успел вернуться к своему столу с корнями в руках, - будьте в следующий раз аккуратнее!

Питер кивнул, не поднимая глаз, и занялся своим котлом с подчёркнутой сосредоточенностью, хотя пальцы его заметно дрожали, когда он клал корни в ступку.

Люси, придерживая обожжённую руку на весу, направилась к выходу из подземелья, стараясь идти ровным шагом, несмотря на то, что каждое движение отдавалось новой волной боли в предплечьях. Проходя мимо стола, она на мгновение задержала взгляд на Сириусе - тот сидел, глядя прямо перед собой, с почти нарочитым безразличием, будто вообще не следил за происходящим, - а затем на Питере, только что вернувшемся от шкафа и старательно избегавшем встречаться с ней глазами.

Она не сказала ни слова. Не пожаловалась, не назвала имени, хотя Слизнорт, судя по всему, был бы готов выслушать любые объяснения, лишь бы избежать неприятного разговора с деканом факультета о намеренном вредительстве. Она просто прошла мимо, и в тишине, повисшей в подземелье после её ухода, её шаги звучали особенно отчётливо.

Дверь подземелья закрылась за ней с глухим стуком, и подземелье снова наполнилось привычным гулом - возобновившимся бульканьем котлов, приглушёнными разговорами, шелестом переворачиваемых страниц учебников. Питер всё ещё не поднимал глаз, и даже когда Сириус коротко хлопнул его по плечу в знак одобрения, он не улыбнулся, только кивнул, будто соглашаясь с чем-то, что не имел сил оспорить.

***

Больничное крыло встретило Люси привычным запахом - чистым, стерильным, с лёгкой примесью мятного масла и настоек, которые мадам Помфри использовала почти для всех лекарств. Стены здесь были светлыми, почти белыми, и кровати стояли ровными рядами с аккуратными, свежевыглаженными простынями. Вдоль стен тянулись шкафы с пузырьками и банками, каждая из которых была подписана ровным, аккуратным почерком целительницы.

Мадам Помфри, высокая, худощавая женщина с тёмными волосами, собранными в тугой пучок, и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо, встретила Люси у входа, бросив короткий взгляд на её руку, и сразу же подвела её к кровати.

- Садись, девочка, - сказала она без лишних слов, доставая из шкафа пузырьки и банки с заживляющими мазями. - Что у нас на этот раз? Ожог зельем?

- Умиротворяющий раствор, незавершённый, - ответила Люси, садясь на край кровати и протягивая руки. - Котёл накренился.

- Конечно, накренился, - сухо заметила мадам Помфри, нанося на руки Люси густую, холодную мазь, от которой по коже пробежали мурашки. - Как будто кто-то подтолкнул его локтем, верно?

Люси промолчала.

Мадам Помфри не нуждалась в подтверждении. Она работала в Хогвартсе достаточно долго, чтобы знать, как ученики могут быть жестоки друг к другу, и достаточно давно, чтобы перестать удивляться подобным инцидентам. Вместо того чтобы допытываться, она сосредоточилась на лечении, накладывая повязки с той отработанной, почти механической ловкостью, которая приходила с десятилетиями практики.

- Будешь носить это три дня, - сказала она, когда закончила. - Мазь менять каждые шесть часов, ночью не снимать. Если зуд станет сильным - не чеши, а приди ко мне, я дам успокаивающее. И никакого зельеварения в ближайшие сутки.

- А эссе по трансфигурации? - спросила Люси, глядя на свою забинтованную руку.

- Эссе может подождать, - ответила мадам Помфри с лёгким укором. - Здоровье важнее оценок, мисс Макнар. Даже если ты, как я замечаю, к этому не привыкла.

Люси не нашлась, что ответить. Она просто кивнула, встала и покинула больничное крыло, оставляя за собой запах мази и стерильной чистоты.

***

Коридор ведущий к лестнице наверх, был пуст - большинство учеников, отпущенных с урока чуть позже, ещё оставались в классе, собирая учебники и обмениваясь последними впечатлениями от произошедшего. Прежде чем она успела свернуть в боковой коридор, ведущий к главной лестнице, из-за угла, скрывавшегося в тени каменной арки, раздался голос, который она узнала бы из тысячи.

- Эй.

Сириус отделился от стены, где стоял, привалившись плечом к холодному камню, и загородил ей путь. Он ждал её здесь - намеренно, расчётливо, подгадав момент, когда она выйдет из больничного крыла одна, без свидетелей. В его руках не было палочки, но всё его тело было напряжено, как у хищника, готового к прыжку.

Он соврал Джеймсу, что ему нужно «забрать забытый пергамент у Слизнорта», и бросился сюда, в этот пустой коридор, сам не до конца понимая, зачем он это делает. Внутри него всё кипело - он видел волдыри на её руке, видел, как она уходила из подземелья с прямым лицом, не издав ни звука, и от этого зрелища в нём поднималась такая смесь раздражения, вины и чего-то ещё, чему он не мог найти названия, что он не мог просто отпустить её, дать ей уйти, как будто ничего не случилось.

- Что, полукровка, - начал он, и голос его прозвучал нарочито растянуто, с той интонацией, которую он явно позаимствовал у кого-то из старших родственников, хотя сам, произнося её, будто пробовал на вкус нечто горькое и непривычное, - даже за котлом уследить не можешь? Четыре года в школе, а простейшее зелье сварить не в состоянии без того, чтобы не облиться с головы до ног.

Слово «полукровка» прозвучало в его устах как-то неправильно - слишком вымученно, будто он повторял фразу, которой сам не верил, но которая казалась необходимой для поддержания роли. Губы его дрогнули на мгновение, когда он произносил его, будто он сам не до конца понимал, зачем взял в руки нож, которым его самого столько раз резали, - и это дало Люси пищу для размышлений больше, чем любой другой аргумент.

- Твоя мамочка не учила тебя аккуратности? - продолжил Сириус, и в этот раз слово «мамочка» прозвучало с особым, нарочитым презрением, будто он намеренно пытался задеть её как можно глубже, компенсируя этим собственное - ещё не до конца осознанное - раздражение оттого, что вообще произносит подобные слова вслух. Но даже за этим презрением Люси чувствовала что-то другое - напряжение, почти страх, будто он боялся не того, что она ответит, а того, что она увидит в нём что-то, что он сам не хотел бы показывать.

Люси подняла на него взгляд.

Не тот безразличный, отстранённый взгляд, каким она обычно встречала его выходки, - в этот раз в её глазах читалось что-то куда более острое, ледяное спокойствие, за которым угадывалась готовность бить в ответ без малейших колебаний. Внутри неё что-то напряглось, как тетива перед выстрелом, - не страх, а сосредоточенность, та особая бдительность, которую она научилась включать в критические моменты, чтобы не позволить эмоциям взять верх.

- Полукровка, - повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус, - это забавно слышать именно от тебя, Блэк.

- Это ещё почему?

- Потому что ты так отчаянно прыгаешь вокруг Поттера, - сказала она, и голос её оставался ровным, почти скучающим, что делало каждое слово только острее, - потому что в собственном доме тебя считают паршивой собакой. Тем самым пятном на гобелене, которое стирают из памяти рода при первой возможности. Все твои шуточки, все эти представления перед гриффиндорцами - просто способ доказать хоть кому-то, что ты чего-то стоишь, раз уж собственная семья давно решила, что нет.

Она видела, как каждое её слово попадало в цель - как менялось выражение его лица, как тень сомнения и боли мелькала в его глазах, прежде чем он успевал спрятать её за маской гнева. И где-то в глубине души она понимала, что бьёт его тем же оружием, которым били её саму, - и это понимание, вопреки всему, не приносило ей удовлетворения. Только горькое, ледяное чувство, что они оба слишком хорошо знают эту игру, чтобы играть в неё по-настоящему.

Коридор погрузился в звенящую, абсолютную тишину.

Сириус застыл.

На мгновение с его лица исчезло всякое выражение - та привычная бравада, за которой он прятался годами, будто соскользнула, обнажив что-то более уязвимое, более настоящее, чем то, что он позволял видеть даже ближайшим друзьям. В его глазах мелькнула такая боль, что Люси на секунду засомневалась в своей правоте, - но она знала эту боль, знала её с самого детства, и не могла позволить себе отступить, даже если бы хотела.

Затем челюсти его сжались, глаза потемнели, налившись яростью настолько внезапной и настолько неконтролируемой, что даже Люси на мгновение напряглась, готовясь к тому, что за словами может последовать нечто большее. Но в этой ярости было что-то странное, почти неестественное - она казалась слишком сильной для обычной обиды, слишком разрушительной для слов, произнесённых одной девочкой в пустом коридоре.

Кулаки его сжались по бокам - так крепко, что костяшки побелели, - и Люси заметила, как дрожит его правая рука, будто он с трудом удерживал себя от того, чтобы не выхватить палочку прямо здесь, в узком коридоре, где любое заклинание могло срикошетить от каменных стен непредсказуемым образом. Пальцы его подёргивались, как будто он хотел схватить её, сжать, причинить боль, - и это желание, такое сильное и такое чуждое его обычному характеру, пугало его самого больше, чем она могла себе представить.

- Заткнись, - процедил он сквозь зубы, и голос его, обычно уверенный, звучал сейчас хрипло, надтреснуто, будто каждое слово давалось ему через силу. - Ты вообще ничего не знаешь. Ты не имеешь права говорить о моей семье.

- Я знаю достаточно, - ответила Люси всё тем же ровным тоном, хотя внутри у неё, за фасадом ледяного спокойствия, что-то сжималось от того, насколько точно она попала в цель - и насколько чужой, насколько знакомой была для неё сама эта боль, которую она сейчас видела в его глазах. Она видела эту боль в своём собственном отражении много лет, и узнать её в ком-то другом было почти невыносимо.

Сириус сделал шаг вперёд - достаточно резкий, чтобы Люси инстинктивно напряглась, готовясь либо отступить, либо выхватить палочку здоровой рукой, - но так и замер на полпути, будто что-то внутри него боролось само с собой, не позволяя переступить черту, за которой уже не было бы пути назад.

Он стоял прямо перед ней, и в его глазах она видела отражение собственной борьбы - борьбы между тем, кем он хотел быть, и тем, кем его пытались сделать. На мгновение ей показалось, что он хочет сказать что-то ещё - извиниться, оправдаться, объясниться, - но вместо этого он просто сжал зубы, развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.

Люси осталась стоять в пустом коридоре, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри неё медленно оседает напряжение, оставляя после себя странную, почти пугающую пустоту. Она не знала, что только что произошло между ними, - но знала, что это было чем-то большим, чем просто школьная перепалка.

Она развернулась и пошла дальше, к библиотеке, где можно было хотя бы попытаться забыть о случившемся за книгами и пергаментом.

***

Библиотека к вечеру пустела - большинство учеников расходились по гостиным задолго до комендантского часа, оставляя между высокими стеллажами лишь горстку самых прилежных или самых одиноких, для кого тишина читального зала была предпочтительнее шума общих комнат. Люси устроилась в дальнем углу, в секции, посвящённой малоизвестным разделам древних рун, - месте, которое почти никто не посещал, а потому идеально подходившем для того, чтобы остаться в одиночестве.

Запах старых книг, пыли и воска от свечей окутывал её с головой, и она вдыхала его так же глубоко, как другие дышат свежим воздухом. Здесь, среди высоких стеллажей, она чувствовала себя в безопасности, как будто книги были стенами, способными защитить её от всего, что происходило снаружи.

Правая рука, забинтованная мадам Помфри до самого локтя плотным слоем марли, пропитанной заживляющей мазью, лежала на коленях бесполезным грузом - боль немного утихла после нескольких часов в больничном крыле, но пальцы всё ещё слушались плохо, а любое неосторожное движение отдавалось резким жжением под повязкой. Мазь пахла мятой и чем-то горьковатым, напоминающим полынь, и этот запах смешивался с привычным ароматом библиотеки, создавая странный, почти гипнотический коктейль.

Люси взяла перо в левую руку.

Почерк выходил неровным, кривым, совершенно непохожим на её обычный аккуратный, убористый шрифт - буквы расползались, строчки съезжали вниз, и после третьей попытки написать связное предложение она со вздохом отложила перо, глядя на испорченный лист пергамента с тем же холодным раздражением, с каким смотрела на любое несовершенство.

- Так у тебя весь вечер уйдёт, - раздался голос рядом.

Люси подняла глаза.

Мальчик, усевшийся напротив неё за стол без единого слова разрешения, был ей знаком по мимолётным пересечениям в коридорах - Барти Крауч, ровесник, если она правильно помнила, но с другого факультета. Она видела его чаще всего в одиночестве - либо за книгой в библиотеке, либо в стороне от общих компаний своего курса, с тем же напряжённым, почти затравленным выражением лица, которое она видела в зеркале каждое утро.

Он был бледным, с тонкими чертами лица. Он производил впечатление человека, вечно балансирующего на грани какого-то внутреннего напряжения, невидимого постороннему глазу, - и это ощущение знакомости, почти зеркальности, заставило Люси замереть на мгновение, прежде чем она позволила себе ответить.

Люси не знала, что Барти уже сидел здесь, в библиотеке, за час до неё - за своим обычным столом, обложенный книгами по продвинутой защитной магии, которые отец требовал от него читать в дополнение к школьной программе. Ему было скучно, и от этого скука казалась ещё более тягучей - тошнотворное чувство бесполезности, которое он знал так же хорошо, как и те тусклые вечера в особняке, когда его отец молча перелистывал судебные документы, не поднимая на него взгляда.

Он увидел Люси, когда она вошла - заметил её бинты, заметил, как она села в самый дальний угол, заметил, как пыталась писать левой рукой и как в ярости отложила перо. В её осанке, в её нежелании просить о помощи он узнал ту же гордость и ту же надломленность, что носил в себе, - и, сам не до конца понимая почему, взял своё перо и решительно направился к её столу.

- Это неожиданно, - сказала она, и в голосе её прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония. - Обычно люди не предлагают мне помощь просто так.

- Я не просто так, - ответил Барти, и в его голосе не было ни капли обиды, только констатация факта. - Я левша. И я знаю, как трудно писать правой рукой, когда она в бинтах.

Не дожидаясь ответа, он протянул руку и без разрешения забрал у неё перо.

- Диктуй, - сказал он коротко, придвигая к себе чистый лист пергамента из её же стопки. - У меня почерк лучше, чем у большинства писцов в Министерстве. Отец следил.

Люси несколько секунд смотрела на него, взвешивая - не столько саму просьбу, сколько мотив, стоящий за ней, - но усталость и раздражение от собственной беспомощной левой руки перевесили привычную настороженность. В конце концов, что он мог ей сделать в библиотеке, полной книг и призраков.

- Трансфигурация, - сказала она наконец. - Тема - теория превращения неодушевлённых предметов в живых существ, применительно к парадоксу сохранения магической массы.

Барти обмакнул перо в чернильницу и начал писать - действительно быстро, действительно ровно, будто вопрос о том, зачем он вообще решил помочь совершенно незнакомой девочке с другого факультета, никогда не приходил ему в голову как нечто, требующее объяснения. Его рука двигалась с механической точностью, и Люси заметила, что он пишет без единой помарки, как будто каждое слово было отрепетировано заранее.

Они работали в тишине почти четверть часа - Люси диктовала фразы, тщательно обдумывая формулировки заранее, Барти записывал их без единой ошибки, изредка позволяя себе короткие уточняющие вопросы по существу темы, которые неизменно оказывались точны и по делу.

- Ты хорошо разбираешься в трансфигурации, - заметила Люси, когда пауза между фразами затянулась чуть дольше обычного.

- Отец считает, что я обязан разбираться во всём, что может пригодиться, - сказал Барти, не отрывая взгляда от пергамента. Голос его прозвучал ровно, но что-то в самой формулировке фразы - обязан, а не хочу - выдавало больше, чем он, возможно, намеревался сказать вслух. - Бартемиус Крауч не терпит посредственности. Ни в Министерстве, ни дома.

- Твой отец - судья? - спросила Люси, хотя, судя по тому, как быстро сорвался вопрос, она уже примерно догадывалась, о ком речь - фамилия Крауч была достаточно известна в определённых кругах магического общества.

- Глава Департамента магического правопорядка, - поправил Барти с той же ровной, лишённой эмоций интонацией. - Судит, выносит приговоры, определяет, кто достоин снисхождения, а кто нет. Дома то же самое. Только приговор один - соответствовать или не соответствовать.

Люси молчала несколько секунд, глядя на его руку, продолжавшую выводить ровные строчки, несмотря на явно накатившее напряжение в голосе. Она заметила, как его пальцы сжались на пёрышке чуть сильнее, чем требовалось для письма, и как плечи его слегка напряглись, будто он ожидал удара.

- И как часто ты соответствуешь? - спросила она наконец.

Барти впервые за весь разговор поднял на неё взгляд - короткий, острый, будто оценивающий, стоит ли отвечать честно человеку, которого он видит едва ли не впервые в жизни. В его глазах, тёмных и внимательных, Люси увидела ту же настороженность, которую носила в себе, - и это узнавание было почти болезненным.

- Никогда, - сказал он просто. - Что бы я ни сделал - этого недостаточно. Отличные оценки - он говорит, недостаточно отличные. Первое место на факультете - а почему не лучший во всей школе. Он не видит меня, понимаешь? Он видит функцию. То, чем я должен стать, чтобы имя Краучей продолжало что-то значить в Министерстве после него.

Люси слушала, и что-то в этих словах отзывалось в ней узнаванием настолько острым, что на мгновение перехватило дыхание - не жалостью, а именно узнаванием, тем редким чувством, что кто-то другой знает тот же самый холод, что она носила в себе годами. Она видела в нём отражение собственной борьбы - борьбы за право быть собой в мире, который требовал от неё быть кем-то другим.

- Моя мать видит во мне сосуд, - сказала она тихо, впервые за долгое время произнося это вслух кому-то, кроме себя самой. - Не дочь. Кровь, которую нужно было продолжить любой ценой. Она пошла на ритуал, о котором я до сих пор не знаю всех подробностей, - только то, что моё существование обязано ему целиком, что я - результат чего-то, что она сделала не ради меня, а ради спасения собственного рода от вымирания.

Барти отложил перо, впервые за весь вечер полностью повернувшись к ней - в его глазах, обычно скрытых нервной настороженностью, промелькнуло что-то похожее на пристальный, почти жадный интерес. Он смотрел на неё так, будто она была книгой, которую он давно искал, и наконец нашёл на самой нижней полке.

- И что она сделала, когда узнала, что ты не оправдала ожиданий? - спросил он, и в вопросе этом не было ни капли сочувствия, только холодное, деловитое любопытство человека, ищущего подтверждения тому, что его собственный опыт не уникален.

- Заперла меня в чулане, - сказала Люси ровным голосом, будто рассказывала о чужой, давно забытой истории. - За стихийные выбросы магии. За слёзы. За что угодно, что она сочла проявлением слабости.

- Мой отец не запирал меня физически, - сказал Барти, и в его голосе прозвучала странная, почти горькая ирония. - Ему не нужно было. Достаточно взгляда. Достаточно того, что он не произносит вслух, но даёт понять - яснее любых слов.

Они замолчали одновременно, глядя друг на друга через стол, заваленный пергаментами и учебниками, - два подростка, случайно оказавшиеся в одной библиотеке в один и тот же вечер, обнаружившие друг в друге нечто, что не решались произнести вслух ни с кем другим за все прошедшие годы. В воздухе повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина, которую не решался нарушить ни один из них.

- Странно, - сказал наконец Барти, снова беря в руки перо, будто разговор внезапно стал для него слишком тяжёлым, чтобы продолжать его без какого-либо действия, отвлекающего от собственных слов. - Мы учимся здесь четыре года, и я ни разу с тобой не разговаривал.

- Ты никогда не подходил, - заметила Люси.

- Ты никогда не выглядела так, будто хочешь, чтобы к тебе подходили, - парировал он, и в этом ответе, при всей его прямоте, не было ни капли осуждения, только констатация факта, которую они оба прекрасно понимали.

Люси едва заметно повела уголком губ - не улыбка в полном смысле слова, но нечто, максимально близкое к ней за последние годы. Что-то тёплое, почти дружеское, мелькнуло в её взгляде, когда она смотрела на него, на его бледное лицо и нервно дёргающееся веко, и думала о том, как легко узнаются свои.

- Продолжаем эссе? - спросила она.

Барти кивнул, обмакнул перо в чернила, и они снова погрузились в работу - в этот раз уже не в полном молчании, а с редкими, отрывистыми фразами, случайными замечаниями, которые постепенно, шаг за шагом, начинали складываться в нечто, похожее на первое, ещё неуверенное подобие взаимопонимания между двумя людьми, слишком рано научившимися не доверять никому.

***

Большой зал в обеденный час гудел привычным многоголосьем - звон приборов, смех, обрывки разговоров о домашних заданиях, предстоящей игре в квиддич, слухах, гулявших по школе после вчерашнего инцидента на зельеварении. С потолка, зачарованного так, чтобы отражать небо, лился мягкий, рассеянный свет осеннего дня, и в этом свете лица учеников казались мягче, уютнее, чем они были на самом деле.

За гриффиндорским столом Марлин Маккиннон, оживлённая и явно довольная всеобщим вниманием, восседала рядом с Сириусом, чьё поведение за последние полчаса приобрело нехарактерную для него театральность. Он был слишком громким, слишком активным, слишком заметным - как будто пытался компенсировать что-то внутри себя внешней бравадой.

- Ну же, попробуй, - говорил он, зачерпнув ложкой пудинг с её тарелки и поднося ко рту Марлин с преувеличенной галантностью, от которой сидевшие поблизости то и дело прыскали со смеху. - Клянусь, это лучшее, что готовят домовые эльфы по четвергам.

Марлин, смеясь, позволила себя покормить, слегка отклонив голову назад с тем кокетливым удовольствием, которое сопутствует вниманию популярного мальчика на глазах у половины факультета. Её светлые волосы, собранные в высокий хвост, покачивались при каждом движении, и она ловила на себе завистливые взгляды других девочек, сидевших за столом.

- Сириус Блэк, ты невыносим, - сказала она, всё ещё смеясь, но явно наслаждаясь происходящим.

- Мне об этом говорят регулярно, - отозвался он с ухмылкой, откидываясь на скамье с видом человека, полностью удовлетворённого произведённым эффектом. Но в его глазах, когда он смотрел на Марлин, не было того огня, который обычно горел в них, когда он флиртовал с девушками. Там была пустота - та особенная, выжженная пустота, которую невозможно заполнить ни шутками, ни вниманием.

Но за этой ленивой, отработанной бравадой - смехом чуть громче необходимого, жестами чуть более размашистыми, чем требовала ситуация, - скрывалось нечто, чего сам Сириус, казалось, не вполне осознавал: взгляд его, стоило Марлин отвернуться хотя бы на секунду, неизменно соскальзывал через три места по столу, туда, где сидела Люси.

Она ела в обычной для себя манере - методично, без спешки, полностью погружённая в разговор с Ремусом о какой-то книге по защите от тёмных искусств, которую он, судя по обрывкам фраз, донёсшимся до Сириуса, настойчиво рекомендовал ей прочитать. Забинтованная рука лежала на коленях, левой она придерживала вилку с непривычной, но уже почти отработанной сноровкой, и каждый раз, когда она подносила вилку ко рту, Сириус замечал, как Ремус чуть заметно наклоняется к ней, чтобы что-то сказать, и как её губы, обычно сжатые в тонкую линию, чуть расслабляются в его присутствии.

В этот момент Сириус, потянувшись за очередной ложкой пудинга, нарочито громко расхохотался над собственной же шуткой, отвлекая внимание Марлин, - а сам краем глаза наблюдал, как Люси, случайно перехватив звук его смеха, скользнула по нему быстрым, равнодушным взглядом и тут же вернулась к разговору с Ремусом, едва заметно поморщившись, будто зрелище показалось ей одновременно скучным и неприятным.

Этой мимолётной гримасы Сириусу хватило, чтобы его собственная улыбка на долю секунды застыла, прежде чем он взял себя в руки и вернулся к прежней роли - галантного, беззаботного кавалера, развлекающего соседку по столу. Но внутри него что-то оборвалось - то самое чувство, которое он не мог объяснить, которое не давало ему покоя с того самого вечера в гостиной, когда навозная бомба вернулась к нему, и он впервые увидел в её глазах не страх, а холодное, непроницаемое равнодушие.

Джеймс, сидевший напротив, наблюдал за другом уже некоторое время - достаточно долго, чтобы заметить закономерность, которую сам Сириус, судя по всему, предпочитал не замечать. Он проследил направление его взгляда - раз, другой, третий, - а затем, воспользовавшись моментом, когда Марлин отвлеклась на подругу с другого конца стола, наклонился к Сириусу и произнёс достаточно тихо, чтобы услышал только он.

- Бродяга, хорош, - сказал Джеймс, понизив голос до почти заговорщицкого шёпота, хотя в тоне его звучало больше веселья, чем упрёка. - Ты на неё смотришь так, будто хочешь либо придушить, либо...

Он не договорил, вскинув брови с выразительностью, не требующей завершения фразы, и Сириус, впервые за весь разговор, выглядел по-настоящему смущённым - не тем лёгким, напускным смущением, которое он обычно использовал для привлечения внимания, а настоящим, глубоким, от которого у него перехватило дыхание.

Сириус резко повернул голову, и на лице его на мгновение промелькнуло что-то похожее на настоящее раздражение - острое, почти оборонительное, слишком быстрое и слишком неприкрытое для человека, которого якобы застали врасплох нелепым предположением.

- Сбрей усы, Сохатый, - процедил он, - и не лезь.

Джеймс усмехнулся, явно нисколько не убеждённый резкостью ответа, но не стал развивать тему дальше - слишком хорошо он знал друга, чтобы не понимать: продолжать давить сейчас означало бы только упереться в глухую стену куда более яростного отрицания. Он просто покачал головой и вернулся к своей тарелке, изредка бросая быстрые, задумчивые взгляды то на Сириуса, то - с чуть большим любопытством, чем прежде, - в сторону дальнего конца стола, где сидела девушка, чьё присутствие в жизни его лучшего друга, судя по всему, стало значить куда больше, чем сам Сириус готов был признать даже самому себе.

Марлин, ничего не заметившая, снова обернулась к Сириусу с довольной улыбкой, и он, встряхнувшись, вернулся к прерванной роли с прежней лёгкостью - смех, шутки, показная беззаботность, - но взгляд его, брошенный ещё раз в сторону дальнего края стола прежде, чем он окончательно взял себя в руки, выдавал больше, чем сам он, вероятно, хотел бы показать.

***

Вечер, когда Люси наконец вышла из библиотеки после долгого дня, был холодным и прозрачным. Осеннее небо над Хогвартсом было чистым, усыпанным звёздами, и луна, ещё неполная, висела над Запретным лесом, заливая окрестности бледным, призрачным светом. Ветер, слабый, но пронизывающий, шевелил сухие листья на земле, и они шуршали под ногами, напоминая о том, что лето окончательно ушло.

Люси шла по пустому коридору, ведущему к боковому выходу из замка, и чувствовала, как холодный воздух касается её щёк, принося облегчение после душной тишины библиотеки. Она не знала, зачем идёт к озеру - возможно, потому что там никто не тревожил её, возможно, потому что вода всегда казалась ей чем-то постоянным, неизменным, в отличие от людей.

Чёрное озеро в этот час было неподвижным, будто отлитым из тёмного стекла - луна отражалась в воде дрожащей серебристой полосой, а противоположный берег тонул в густой, безлунной тени Запретного леса. Люси сидела на холодном песке у самой кромки воды, подтянув колени к груди, и держала забинтованную руку на весу, слегка покачивая её, будто это движение могло унять фантомную боль, всё ещё пульсировавшую под слоем марли, хотя заживляющая мазь мадам Помфри давно должна была снять большую часть неприятных ощущений.

Она пришла сюда, потому что здесь никого не было. Гостиная к этому часу заполнилась привычным вечерним гулом, спальня - смехом соседок, готовящихся ко сну, а Люси, вымотанная событиями последних двух дней сильнее, чем готова была признать даже самой себе, искала единственное, что могло дать ей хоть какое-то подобие покоя, - тишину.

Тишина здесь была особенной - не полной, но наполненной звуками воды, ветра, далёкого крика ночной птицы. Эти звуки не требовали ответа, не ждали реакции, и Люси могла просто сидеть и слушать их, позволяя мыслям течь свободно, не контролируя их.

Она не услышала шагов - только почувствовала, как что-то в самом воздухе изменилось, будто температура упала на несколько градусов ещё до того, как за спиной раздался голос.

- Одна гуляешь.

Люси обернулась.

Сириус стоял в нескольких шагах от неё, руки в карманах мантии, лицо в темноте почти неразличимо, если бы не бледная полоса лунного света, скользнувшая по его чертам, - и в этих чертах не было и следа привычной насмешливой лёгкости. Ни ухмылки, ни бравады. Только что-то тяжёлое, стянутое, будто он весь вечер нёс в себе груз, для которого не находил другого выхода, кроме как принести его сюда, к воде, туда, где никто не мог их увидеть.

Она заметила, как его руки, обычно расслабленные и уверенные, сейчас сжаты в кулаки в карманах, как будто он пытался удержать себя от чего-то. И в его взгляде, когда он смотрел на неё, была та же странная смесь гнева и отчаяния, которую она видела днём в коридоре, - только теперь она была сильнее, почти неуправляемой.

- Что тебе нужно, Блэк? - спросила она устало, без особого интереса, будто продолжение вчерашней перепалки было для неё не более чем досадной помехой в и без того тяжёлом дне.

Он не ответил.

Вместо этого он в два шага сократил расстояние между ними и, прежде чем Люси успела среагировать здоровой рукой, выхватил из кармана её мантии волшебную палочку - резким, почти конвульсивным движением, будто сама мысль о прикосновении к ней вызывала в нём отвращение, смешанное с чем-то более острым, необъяснимым даже для него самого. Его пальцы дрожали, когда он сжимал дерево, и в его глазах на мгновение мелькнул страх - не перед ней, а перед тем, что он собирался сделать.

- Посмотрим, - сказал он, и голос его дрогнул, странно, неровно, будто произносил слова не он сам, а что-то в нём говорившее чужим, незнакомым тоном, - как ты будешь шипеть без своей палочки, змеёныш.

Он отвёл руку и швырнул палочку далеко в темноту озера.

Раздался тихий всплеск - едва слышный на фоне ночной тишины, - и тонкая деревянная тень исчезла под неподвижной чёрной поверхностью воды. На поверхности расплылись круги, которые медленно расходились, отражая лунный свет, а затем исчезли, и озеро снова стало гладким, как зеркало.

Люси не вскрикнула. Не бросилась к воде в тщетной попытке что-либо спасти. Она сидела неподвижно ещё секунду, глядя туда, где только что скрылась её палочка, а затем медленно, без единого слова, поднялась на ноги.

Что-то в его лице - там, в темноте, в нескольких дюймах от неё, - казалось неправильным. Глаза Сириуса, обычно яркие даже в скудном свете, сейчас выглядели странно, лихорадочно, будто он сам был напуган собственным поступком настолько же, насколько рассчитывал напугать её, - рука, только что швырнувшая палочку в озеро, всё ещё была сжата в кулак, и Люси заметила, как она мелко, едва уловимо дрожит, словно телу не подчинялось то, что творилось внутри.

Она подошла к нему вплотную - настолько близко, что он наверняка почувствовал запах, въевшийся в её мантию за месяцы больничных визитов и вечеров, проведённых над учебниками при свече, - горьковатый аромат целебных мазей вперемешку с чем-то более тонким, похожим на увядшие травы, - и посмотрела ему прямо в глаза, не моргая, не отступая.

Она видела его дыхание - частое, неровное, как у человека, который только что пробежал долгую дистанцию. Она видела, как его зрачки расширены, как он смотрит на неё, и в этом взгляде было что-то, чего она не могла понять - что-то, что казалось ей почти знакомым, почти родным.

- Ты ничтожество, Сириус, - прошептала она, и в голосе её не было ни капли страха, только холодная, окончательная констатация. - И ты это знаешь.

Что-то в нём сорвалось.

Он толкнул её в грудь - резко, обеими руками, с силой, явно превышающей ту, что требовалась просто для того, чтобы отстраниться, - и Люси, не удержав равновесия на скользком прибрежном песке, упала назад, в ледяную кромку воды, ударившись о мелкие камни на дне.

Холод обжёг её сквозь ткань мантии почти мгновенно, но она не издала ни звука - ни вскрика, ни жалобы, - только подняла глаза на Сириуса снизу вверх, с тем же ледяным, неотступным спокойствием, с каким смотрела на него секундой раньше.

Вода вокруг неё была чёрной, ледяной, и она чувствовала, как она пропитывает ткань мантии, добираясь до кожи, заставляя её дрожать от холода. Но она не отводила взгляда от его лица - она хотела видеть, что будет дальше, хотела понять, что происходит с ним, что движет им.

Сириус замер.

Он смотрел на неё - сидевшей в чёрной воде озера, с мокрыми полами мантии, облепившими бёдра, с лицом, на котором так и не отразилось ни капли той боли, которую он рассчитывал увидеть, - и что-то в его собственном выражении лица дрогнуло, переменилось настолько резко, что на мгновение он стал похож на человека, очнувшегося посреди сна, не до конца понимающего, как оказался там, где оказался.

Его руки, всё ещё вытянутые вперёд после толчка, задрожали сильнее.

Где-то на самой границе сознания, в месте, которое он сам не мог бы назвать словами, зашевелилось нечто дикое, пугающее своей неконтролируемостью, - желание, не имевшее ничего общего с обычной подростковой злостью, желание, от которого по коже пробежал холод, никак не связанный с ночным воздухом. Ему хотелось - и эта мысль ужаснула его настолько, что он мгновенно отступил на шаг назад, - схватить её за плечи, встряхнуть, заставить закричать, заплакать, сломаться хоть на мгновение, лишь бы увидеть за этой ледяной маской что-то живое, что-то, доказывающее, что он способен причинить ей боль так же, как она, одним точным словом, причинила боль ему.

Он не понимал, откуда взялось это желание. Не узнавал себя в нём. И это незнание было страшнее любой злости, которую он когда-либо испытывал.

В его голове, на мгновение, промелькнула тень матери - Вальбурги Блэк, стоящей над ним с тем же холодным презрением, с каким он только что смотрел на Люси. Он услышал её голос, такой же ледяной и безжалостный, каким она отрекалась от него в последний раз, когда он был ещё достаточно мал, чтобы плакать от её слов. «Ты позор рода Блэков. Ты никогда не будешь достоин нашего имени». И теперь он сам стоял здесь, повторяя её жесты, её методы - подавление, унижение, применение силы к тому, кто казался слабее.

- Ты... - начал он, но голос сорвался, и он не договорил.

Развернувшись, он быстро зашагал прочь от озера, к замку, оставляя Люси одну, и с каждым шагом чувствовал, как желание, только что казавшееся почти непреодолимым, отступает, оставляя после себя лишь тошнотворное, липкое ощущение стыда и необъяснимого, глубинного страха перед самим собой.

Он вошёл в замок через боковой вход, который они с Джеймсом открыли ещё на первом курсе, и прислонился к холодной каменной стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось в груди так сильно, что он слышал его стук в ушах, и он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

- Что со мной? - прошептал он в пустоту коридора, и голос его прозвучал хрипло, чуждо, будто он спрашивал не у стен, а у кого-то другого, кто мог бы дать ему ответ.

Но стены молчали.

***

Гостиная Гриффиндора к тому часу, когда Люси наконец добралась до башни, была почти пуста - огонь в камине прогорел до тлеющих углей, а немногочисленные ученики, засидевшиеся допоздна за домашними заданиями, давно разошлись по спальням. Только в углу, у самого окна, сидел Ремус с книгой в руках, но когда Люси вошла, он поднял голову и посмотрел на неё с выражением, в котором смешались беспокойство и что-то ещё, более сложное.

Она поднялась по винтовой лестнице, оставляя за собой мокрые следы на каменных ступенях, и вошла в спальню девочек так тихо, как только могла, стараясь не разбудить соседок, чьё ровное дыхание доносилось из-за задёрнутых пологов.

Мантия липла к телу холодной, тяжёлой тканью, вода из озера успела пропитать её насквозь за то время, что Люси добиралась обратно в замок, и теперь, оставшись одна в темноте спальни, она наконец позволила себе вздрогнуть от холода, который до этого момента упрямо игнорировала.

Она подошла к своей кровати - и остановилась.

На тумбочке, там, где утром не было ничего, кроме учебника по трансфигурации, лежала её волшебная палочка. Сухая, будто никогда и не касалась воды озера, чистая от ила и водорослей, которые неминуемо должны были облепить её за то время, что она пролежала на дне. Она лежала на тумбочке так же аккуратно, как лежала бы на столе в классе, - будто её просто положили туда, и всё.

Рядом с палочкой стояла небольшая стеклянная баночка с густой, светящейся бледно-зелёным светом мазью - Люси узнала запах ещё до того, как рассмотрела этикетку: тот же восстанавливающий бальзам, которым мадам Помфри обрабатывала её ожоги накануне, только явно взятый из личных запасов, а не выданный официально через больничное крыло.

А между палочкой и баночкой лежал сложенный вдвое клочок пергамента.

Люси взяла его в левую руку - правая всё ещё плохо слушалась, а сейчас, промёрзшая насквозь, слушалась ещё хуже, - и развернула при тусклом свете, льющемся из окна.

Почерк был аккуратным, слегка наклонным, с той характерной сдержанностью, с какой пишут люди, привыкшие тщательно взвешивать каждое слово, прежде чем доверить его бумаге. Буквы были чуть меньше, чем обычно, и Люси заметила, что они написаны с лёгким нажимом, как будто автор старался сделать их особенно разборчивыми.

«Магия творит чудеса, а Бродяга иногда бывает идиотом. Извини за него».

Подписи не было. Не требовалось.

Люси стояла неподвижно несколько долгих секунд, глядя на короткие строчки, и что-то внутри неё - то самое, что годами училась держать взаперти, - дрогнуло с силой, показавшейся ей почти пугающей на фоне привычного холодного спокойствия. Она смотрела на слова «извини за него» и чувствовала, как они отзываются в ней чем-то тёплым, почти болезненным, - тем, что она не позволяла себе чувствовать годами.

Она представила себе, как это было: Ремус, каким-то образом узнавший о случившемся у озера - возможно, увидевший её издалека, возможно, столкнувшийся с самим Сириусом, вернувшимся в башню в том же смятении, в каком уходил от воды, - спускающийся тайком к озеру после отбоя, рискуя нарваться на Филча или собственные проблемы с комендантским часом, чтобы призвать заклинанием палочку со дна, высушить её, а затем незаметно оставить на тумбочке вместе с баночкой мази, стащенной, вероятно, из того же больничного крыла, куда он сам обращался чаще, чем хотел бы признавать вслух.

Всё это - без единого слова благодарности, ожидаемого взамен. Без свидетелей. Без имени под запиской.

Она вспомнила, как Ремус смотрел на неё сегодня за обедом, когда она возвращалась из больничного крыла, - с той особенной, понимающей теплотой, которая была у него в глазах, когда он говорил о книгах или о чём-то, что его действительно волновало. И теперь она понимала, что это был не просто взгляд сочувствия - это был взгляд человека, который знал, что значит быть раненым, и который хотел помочь, даже если не мог сказать об этом прямо.

Люси поднесла клочок пергамента к оплывающей свече на прикроватном столике - единственному источнику света, оставшемуся в комнате, - и подержала уголок бумаги над пламенем, пока огонь не занялся, медленно съедая аккуратные, наклонные строчки.

Она делала это не потому, что записка была ей неприятна. Наоборот - именно потому, что за годы, проведённые в доме, где любое проявление тепла оборачивалось впоследствии оружием против неё, Люси научилась не оставлять следов того, что имело значение. Записка, сохранённая, могла быть найдена, прочитана, использована - Валери в своё время показала ей, насколько беспощадно можно использовать чужую уязвимость, стоит ей обнаружиться. Сжечь её означало не отвергнуть жест, а защитить его - спрятать единственное доказательство доброты глубже, чем могли дотянуться чужие руки.

Пепел она смахнула с тумбочки в ладонь и высыпала за окно, в темноту хогвартских угодий. Ветер подхватил его, развеял по ночному небу, и Люси смотрела, как он исчезает в темноте, будто его и не было.

Баночку с бальзамом она оставила.

Опустившись на край кровати, всё ещё мокрая, всё ещё дрожащая от холода, Люси открыла крышку и зачерпнула немного мази здоровой рукой, начиная осторожно втирать её в кожу под повязкой - туда, где волдыри от вчерашнего ожога всё ещё отзывались тупой, ноющей болью при каждом прикосновении.

Прохладная, слегка покалывающая мазь принесла почти мгновенное облегчение, и Люси, сидя в темноте спальни, среди тихого дыхания спящих соседок, впервые за этот долгий, изматывающий день позволила себе на мгновение закрыть глаза не от усталости, а просто для того, чтобы ощутить - без свидетелей, без необходимости прятать это выражение лица под привычной маской, - нечто, отдалённо напоминающее благодарность.

Она легла спать, не переодеваясь и не высушивая мантию до конца, точно так же, как делала это в первую свою ночь в этой спальне, - но в этот раз, впервые за долгое время, сон пришёл быстрее, чем обычно, будто где-то на границе привычной настороженности что-то - совсем немного, но ощутимо - сдвинулось.