Покой

Прошёл месяц. Или два. Мира перестала считать дни, потому что они слились в одну бесконечную серую полосу, где не было ни начала, ни конца. Она ходила на пары, сдавала зачёты, улыбалась преподавателям и делала вид, что её жизнь не раскололась на две части, как зеркало, в которое она боялась смотреться по утрам. Днём она была студенткой Мирой, которая помнит о дедлайнах и спорит с Мисой о том, какой сериал лучше посмотреть вечером. А ночью, или вечером, или в выходные, когда приходило сообщение, она превращалась в чью то тень, в чью то вещь, в чью то игрушку, и шла туда, куда её звали, потому что научилась не задавать вопросов и не жаловаться на боль.

Мелло писал не часто, но регулярно, примерно раз в неделю или в десять дней. Его сообщения всегда были короткими и сухими, только адрес и время, иногда одна фраза вроде «приходи голодной» или «оденься теплее», и эти маленькие детали заставляли Миру чувствовать что-то, похожее на тепло, хотя она знала, что это тепло обманчиво и что за ним последуют холод рук и боль укусов. Она думала о том, что Мелло делает в те дни, когда не зовет ее. Возможно, он захватывал другие самолеты, возможно, он убивал других людей, возможно, у него были другие игрушки, такие же, как она, но Мира предпочитала не думать об этом, потому что эта мысль делала её ничтожной в собственных глазах.

Их встречи происходили в разных местах. Иногда в той первой пустой квартире, где он душил её, иногда в той, где он готовил ужин, иногда в других, которых Мира не запоминала, потому что все они были похожи друг на друга, пустые и пыльные, с минимумом мебели и максимумом темноты. Мелло не жил ни в одной из них, Мира это понимала, потому что нигде не было ни его вещей, ни фотографий, ни книг, ничего личного. Он появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, Мира не знала, где он спит, когда не спит рядом с ней, и что он ест, когда не готовит для неё, и существует ли он вообще вне тех нескольких часов, которые проводил с ней.

Она перестала бояться его так сильно, как в первые разы. Страх никуда не ушёл, он просто изменился, стал другим, склизким и тягучим, как слизь, которая обволакивает её тело и не даёт дышать полной грудью. Мира знала, что он может убить её в любую секунду, и что она ничего не сможет с этим сделать. Но это знание перестало быть пугающим, оно стало привычным.. Она привыкла к его рукам на своём горле, к его зубам на своей губе, к его тяжести на своих рёбрах, и эта привычка была самой страшной частью того, что с ней происходило, потому что она стирала грань между жертвой и добровольной участницей.

Миса заметила, что с Мирой что то не так, и не один раз, а постоянно, но не знала, как спросить и как помочь. Подруга видела синяки на запястьях Миры, которые та неловко прикрывала длинными рукавами даже в теплые дни, и слышала, как Мира плачет по ночам, прижимая подушку к лицу, чтобы заглушить звуки. Однажды Миса не выдержала и сказала прямо, сидя на кровати Миры и глядя ей в глаза.

— Мира, я не дура, я вижу, что ты не в больнице упала, и не с лестницы. Кто это делает с тобой? У тебя есть парень, который тебя бьёт? Скажи мне, и мы что нибудь придумаем, я не дам тебя в обиду. — Мира смотрела на подругу, и ей хотелось рассказать всё, выплеснуть этот ужас, который копился внутри неё месяцами, но она не могла, потому что Мелло узнал бы, а если бы Мелло узнал, он бы пришёл за Мисой, и Мира не могла допустить этого.

— Всё нормально, Миса, — сказала Мира, её голос был ровным и спокойным, как у человека, который научился лгать так хорошо, что сам верит в свою ложь. — я просто плохо сплю и много переживаю из за экзаменов. Никто меня не бьёт, я просто неуклюжая.

Миса не поверила, но не стала настаивать, потому что видела, что Мира не готова говорить. Она обняла подругу, и они сидели так несколько минут. Мира чувствовала тепло Мисы и думала о том, что когда-то она была такой же, тёплой и живой, а теперь внутри неё остался только холод.

В одну из их встреч, после того как Мелло сделал с ней всё, что хотел, они лежали в темноте и Мира решилась задать вопрос, который мучил её с самого начала. Она лежала на его груди, слышала, как бьётся его сердце, и чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы. Ей показалось, что сейчас он может быть честным, потому что ночью маски спадают и люди становятся теми, кто они есть на самом деле.

— Мелло, — тихо позвала она. он не ответил, но его пальцы на секунду замерли, и Мира поняла, что он слушает. — ты когда нибудь убивал не потому, что это было нужно для игры или для власти, а просто так, потому что тебе захотелось? Ты когда нибудь смотрел на человека и знал, что убьёшь его. Не потому что он нарушил правила, а потому что тебе это доставит удовольствие?

Мелло молчал долго, так долго, что Мира подумала, что он не ответит, и уже пожалела, что спросила. Но потом он заговорил, его голос был тихим и ровным, почти без интонаций, как будто он читал лекцию или вспоминал что-то осень давнее.

— Один раз, — сказал он. — было один раз. Мне было пятнадцать, я только что сбежал из детского дома. Я жил на улице, потому что у меня не было ни денег, ни документов, никого. И однажды ко мне подошёл мужчина, предложил поесть и переночевать, я пошёл с ним, потому что был голоден и замёрз. Он привёл меня в свою квартиру, накормил, дал мне свою одежду, а потом полез ко мне своими грязными руками. Он думал, что я ничего не сделаю, потому что я маленький и худой. Или что я испугаюсь, потому что он взрослый. Он ошибался. Я не испугался, Мира, я разозлился. Я взял нож с кухни, тот самый, которым он резал хлеб для меня, и всадил ему в горло. Я смотрел, как он умирает, как кровь течёт по его рубашке, как его глаза сначала расширяются от ужаса, а потом становятся пустыми и стеклянными. И знаешь, что я почувствовал? Не страх, не раскаяние, не жалость. Я почувствовал покой, впервые в жизни я почувствовал, что всё правильно, что я сделал то, что должен был сделать. С тех пор я понял, что жизнь и смерть это просто инструменты, и что тот, кто владеет этими инструментами, владеет всем.

Мира слушала, и её сердце сжималось от боли, не за себя, а за того пятнадцатилетнего мальчика, который смотрел, как умирает человек, и чувствовал покой. Она не знала, что сказать, и не знала, можно ли жалеть человека, который стал монстром, потому что его никто не пожалел вовремя. Она просто прижалась к нему крепче и закрыла глаза. Он не оттолкнул её, не засмеялся, не сказал, что она глупая. Он просто продолжал гладить её по волосам, и Мира чувствовала, как его пальцы дрожат, почти незаметно.

— Ты первый человек, которому я это рассказал, — сказал Мелло, и его голос был чуть хриплым, как будто ему было трудно говорить. — я не знаю, почему тебе, Мира. Может быть, потому что ты тоже смотришь на меня без страха, когда я сплю, и не пытаешься убежать, когда я просыпаюсь. Или потому что ты единственная, кто не просит меня измениться. Ты просто принимаешь меня таким, какой я есть, и это либо безумие, либо любовь, либо что-то третье, для чего у меня нет названия..

Мира хотела сказать, что это не любовь, любовь не должна быть такой болезненной, такой разрушительной, такой безнадежной. Но слова застряли в горле, потому что она не была уверена, что это не любовь. Она не была уверена ни в чём больше.

Утром она ушла, как всегда, оставив ключ под ковриком, и поехала в университет. На лекции по теории литературы она сидела и смотрела в окно, где падал снег, и думала о том, что где-то в этом городе есть человек, который убил другого человека ножом для хлеба, потому что тот хотел его изнасиловать, и она спит с ним в одной постели, не чувствуя отвращения.

Снег продолжал идти, Мира смотрела на него, и в какой то момент ей показалось, что она видит на улице высокого блондина в чёрной куртке, который смотрит на её окно и улыбается. Она замерла, вглядываясь в снежную пелену, но фигура исчезла, Мира не была уверена, что она вообще была. Может быть, ей показалось. Может быть, он теперь везде, даже когда его нет рядом. Может быть, он поселился внутри неё, и теперь никуда не денется, даже если она захочет его выгнать.

Миса толкнула её в бок локтем и спросила, что она видит, и Мира ответила:

— Ничего, просто снег. — и вернулась к конспекту, в котором ничего не понимала, потому что её мысли были далеко, там, где пахло мятой и порохом, где голубые глаза смотрели на неё сквозь темноту.