Тень

После той первой ночи Мира вернулась в общежитие. Никто ничего не заметил, потому что у неё получалось улыбаться и делать вид, что всё хорошо, хотя внутри неё всё кипело и переворачивалось с ног на голову. Миса спросила про синяки на шее, и Мира сказала, что упала с лестницы в больнице когда выписывалась, и подруга поверила, потому что кто бы мог подумать, что скромная студентка, которая боится опаздывать на пары и сдаёт все работы в срок, проводит ночи с террористом. Мира ходила на лекции, сдавала зачёты, спорила с преподавателями и каждую ночь смотрела в потолок в своей комнате, ожидая сообщения от Мелло. Она знала, что оно придёт, рано или поздно, и от этой неизбежности у неё перехватывало дыхание, а сердце начинало биться где-то в горле.

Первые дни после той ночи были самыми тяжёлыми. Мира не спала, потому что каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его лицо, глаза, волосы, и чувствовала его руки на своём теле. Она вставала посреди ночи, шла в душ и стояла под горячей водой, пока кожа не становилась красной, пытаясь смыть с себя его прикосновения, но они не смывались, они въелись под кожу, в память, в самую глубину её существа. Миса несколько раз просыпалась от шума воды и стучала в дверь ванной, спрашивая, всё ли в порядке. Мира отвечала, что просто не может уснуть. Подруга вздыхала и возвращалась в постель, а Мира стояла под душем и плакала, потому что не знала, как жить дальше с тем, что она позволила ему сделать.

Через 10 дней Мелло отправил сообщение. Мира прочитала его прямо на лекции, спрятав телефон под партой. Её сердце забилось так сильно, что она испугалась, что соседка слева услышит этот бешеный ритм. Мелло написал коротко, без приветствий и без угроз, просто адрес и время, и ещё одну фразу в конце, которая заставила Миру замереть на несколько секунд: «Приходи голодной, я приготовлю ужин». Девушка перечитала это сообщение пять раз, она не могла решить, что страшнее, его угрозы или его обыденная забота о том, будет ли она голодной. Мира не знала, умеет ли он готовить и что вообще ест человек, который пахнет порохом и мятой, но она почувствовала странное тепло от этой фразы, как будто они были не палачом и жертвой, не террористом и его игрушкой, а просто парнем и девушкой, которые только начали встречаться, и это чувство было таким неправильным, таким болезненным, что Мира едва не заплакала прямо на лекции.

Она пришла по адресу в семь вечера, как было сказано. Это оказалась уже другая квартира, не та пустая и пыльная, а вполне жилая, с мебелью, книгами на полках и даже живыми цветами на подоконнике. Мира стояла у двери несколько секунд, не решаясь войти, и только когда Мелло сказал из глубины коридора «входи, не стой», она переступила порог и закрыла за собой дверь. Он стоял у плиты в чёрной футболке и джинсах, его волосы были собраны в небрежный хвост, и он помешивал что-то в кастрюле длинной деревянной ложкой. Эта картина была такой нормальной, такой несовместимой с тем, что Мира знала о нём, что она на секунду забыла, кто он такой. Ей показалось, что она пришла в гости к обычному парню, который решил произвести на неё впечатление своим кулинарным талантом.

Он обернулся и посмотрел на неё, его голубые глаза были спокойными, почти тёплыми, без того ледяного блеска, который Мира видела в самолёте и в больнице.

— Ты пришла, — сказал он. Мира кивнула, не зная, что ответить. — садись за стол, ужин будет готов через пять минут.

Она села за маленький деревянный стол, на котором уже стояли тарелки и приборы, и смотрела, как он раскладывает пасту по тарелкам, добавляет овощи и какой-то соус. Его движения были уверенными и точными, как будто он делал это каждый день.

Он поставил перед ней тарелку, и Мира посмотрела на еду. Она не помнила, когда в последний раз кто-ио готовил для неё. В общежитии они с Мисой обычно ели доширак и пельмени, запивая их дешёвым чаем из пакетиков, а дома мама пекла пирожки и варила борщ, но это было в другой жизни, до самолёта, до Мелло, до всего.

Девушка попробовала пасту и почувствовала, что она вкусная, не приторная и не пересоленная, овощи были свежими, а соус напоминал что-то из итальянского ресторана, в который она заходила один раз на день рождения Мисы. Мира ела молча, чувствуя на себе его взгляд. Мелло не притрагивался к своей тарелке, он просто смотрел на неё, как смотрят на редкое животное в зоопарке, которое вот вот перевезут в другой город и больше никогда не увидят.

— Тебе нравится? — спросил он, в его голосе не было неуверенности, только спокойное любопытство. Мелло уже знает ответ, но хочет услышать его вслух.

— Да. — ответила Мира, и это было правдой, потому что паста оказалась действительно вкусной. Она не ожидала от него такого умения, и это открытие было таким же шокирующим, как и всё остальное, что она узнала о нём за последнее время.

— Я научился готовить в детском доме, — сказал Мелло, и Мира подняла на него глаза. Он никогда не говорил о своём прошлом, никогда не упоминал детство или семью, и это было первое, что она узнала о нём, не связанное с насилием и смертью. — там было много детей и мало еды, и если ты не умеешь готовить, ты останешься голодным, а я не люблю быть голодным. Я вообще не люблю, когда мне чего-то не хватает. Поэтому я беру то, что хочу, сам, потому что никто никогда не давал мне ничего просто так. Тебя, например, я взял сам. Ты здесь, ешь мою еду, спишь в моей постели, и ты никуда не уйдёшь, потому что я так решил. Я не отдам тебя никому, даже если ты сама захочешь уйти.

Мира молчала, потому что не знала, что ответить. Она смотрела на него и пыталась представить его маленьким мальчиком в детском доме, голодным и одиноким, который учился готовить, чтобы выжить. У неё это не получалось, потому что он слишком сильно ассоциировался со смертью и властью, чтобы быть просто ребёнком, которого никто не любил. Но она всё равно попыталась, и в какой то момент ей показалось, что она увидела в его глазах тоску, такую глубокую и старую, что она не могла принадлежать взрослому человеку, только ребёнку, которого забыли и бросили.

После ужина Мелло взял её за руку и повёл в спальню. В этот раз Мира не дрожала так сильно как в первый, потому что она уже знала, что будет больно, и она уже привыкла к этой боли, или не привыкла, но научилась её терпеть, заставляя себя не кричать и не дёргаться. Он раздевал её медленно, даже не спеша, снимал каждый предмет одежды как будто разворачивал дорогой подарок, который достался ему после долгих поисков. Его пальцы были холодными и уверенными, а голубые глаза изучали каждый сантиметр её тела, каждую родинку, каждый шрам, оставшийся от прошлых встреч. Он не говорил ни слова, только смотрел. Мира стояла перед ним, опустив глаза, чувствуя себя обнажённой не только телом, но и душой, потому что он видел всё, что она пыталась спрятать.

— Ты не дрожишь сегодня. — сказал он с удивлением, смешанным с чем-то похожим на одобрение.

— Я привыкла. — ответила Мира, и это была самая страшная правда, которую она когда либо произносила вслух, потому что привыкнуть к боли, к унижению, к тому, что твоё тело перестало принадлежать тебе, это означало сдаться, перестать бороться, принять свою судьбу, какую бы страшную форму она ни принимала.

Она привыкла к его рукам на своём горле, к его зубам на своей губе, к его тяжести на своих сломанных рёбрах, и эта привычка пугала её больше, чем сам Мелло, потому что она означала, что она меняется, что она становится кем-то другим, не той Мирой, которая летела домой на зимние каникулы и читала книгу.

Мелло улыбнулся. Он уложил её на кровать, на чёрные простыни, которые пахли им, и лёг сверху, опираясь на локти и смотря на неё сверху вниз. Он начал целовать её шею, плечи, грудь, спускаясь всё ниже. Его поцелуи были такими же жёсткими, как в первый раз, с укусами и царапинами, которые оставляли на её коже красные следы, которые завтра превратятся в синяки. Мира терпела, не вскрикивая, только иногда шипела от боли, и Мелло шептал ей на ухо, почти касаясь губами:

— Терпи, моя девочка. Ты должна научиться принимать боль, потому что боль это единственное, что реально в этом мире. Любовь проходит, дружба проходит, власть проходит, а боль остаётся, и если ты научишься любить боль, никто никогда не сможет тебя сломать.

Он вошёл в неё резко, без подготовки, и Мира закусила губу, чтобы не закричать. Она почувствовала вкус крови, потому что её губа ещё не зажила после прошлого раза и снова лопнула. Кровь потекла по подбородку, капая на чёрные простыни. Мелло двигался быстро и грубо, и его дыхание было тяжёлым и хриплым, а пальцы сжимали её бёдра так сильно, что на коже оставались глубокие синяки, которые будут болеть ещё неделю. Мира смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке, как в больнице, как в той первой квартире, как везде где она оказывалась с ним.

Когда всё закончилось, он не сразу отпустил её, он лежал на ней ещё несколько минут, тяжело дыша. Мира чувствовала, как его сердце бьётся о её грудь, быстро и громко, как у обычного человека, не у террориста и не у бога. Потом он перекатился на бок, притянул её к себе и уткнулся лицом в её волосы. Его дыхание постепенно выровнялось, а руки расслабились, но не разжались, он продолжал держать её так, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Мира лежала не двигаясь и слушала, как он засыпает. Но в какой-то момент она почувствовала, что он плачет, тихо, без всхлипов и без звуков, просто слёзы текли из его глаз на её плечо, горячие и солёные.

Она не знала что делать, обнять его или сделать вид, что ничего не замечает, или оттолкнуть и сказать что-то жестокое, ведь он заслужил жестокость, но она не сделала ничего. Она просто лежала и ждала, когда это закончится. Когда Мелло заснул, она осторожно подняла руку и вытерла его слёзы. Её пальцы коснулись его щеки, мокрой и холодной, и она подумала, что это, наверное, первый раз, когда она прикоснулась к нему без страха и без принуждения, просто потому что ей захотелось.

— Кто ты, Мелло..? — прошептала Мира в темноту, но ответа не получила, потому что он уже спал. Его лицо во сне было беззащитным и почти детским, без той маски жестокости и власти, которую он носил наяву.

Она подумала, что если бы она увидела его таким в первый раз, в самолёте, когда он стоял в проходе с пистолетом в руке, она бы никогда не поверила, что этот человек способен убивать. Но прошлого не изменить. Мира закрыла глаза и попыталась заснуть, чтобы утром уйти и снова притворяться, что ничего не случилось.

Утром он проснулся раньше неё и уже не плакал, его лицо снова стало холодным и непроницаемым, а глаза спокойными и внимательными, как будто ночью плакал кто-то другой, а не он. Он поцеловал её в лоб, сухо и коротко, почти по отцовски, и сказал:

— Мне пора, уходи через час, ключ оставь под ковриком, я буду знать, что ты ушла вовремя.

Мира кивнула, не задавая лишних вопросов. Девушка знала, что с ним бесполезно спорить и что он не скажет то, чего не хочет говорить. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть, как он одевается.

Она услышала, как зашуршала ткань, как звякнула пряжка ремня, как щёлкнул замок входной двери, и когда хлопнула дверь, Мира наконец выдохнула и позволила себе заплакать. Она плакала не от боли, не от страха, не от обиды, а от того, что она снова придёт сюда, когда он позовёт, и она не сможет отказаться, потому что она больше не принадлежит себе.

Она оделась, вышла из квартиры, оставила ключ под ковриком, как он сказал, и поехала в университет. На лекции по истории литературы она сидела и смотрела в одну точку, даже не слушая преподавателя. Миса спросила, что с ней случилось, а Мира ответила, что просто не выспалась.

Подруга не поверила, потому что Мира за последнее время изменилась, стала замкнутой и молчаливой, перестала шутить и спорить. Миса боялась, что она начала принимать наркотики или попала в плохую компанию, но не знала, как спросить и как помочь.

— Мира, ты знаешь, что я тебя люблю? — сказала Миса, и Мира подняла на неё глаза, красные от недосыпа и слёз. — Я тебя очень люблю, и если тебе нужна помощь, я здесь, я всегда здесь, ты только скажи, и я сделаю всё что угодно..

Мира кивнула, улыбнулась дрожащими губами и сказала:

— Спасибо, Миса, я знаю, я тебя тоже люблю.. - но ничего не рассказала, потому что если бы она рассказала, Мелло узнал бы, а если бы Мелло узнал, он бы убил её, или Мису, или их обеих, и Мира не могла этого допустить.

Через неделю снова пришло сообщение, и Мира снова пошла, и так повторялось снова и снова, их встречи становились регулярными. Мира перестала удивляться тому, что она делает, и тому, кто она теперь. Она ненавидела себя за это, но не могла остановиться, потому что в промежутках между встречами она не чувствовала ничего, только пустоту и ожидание. И только когда он касался её, сжимал горло, входил в неё, она чувствовала, что жива, что она ещё не умерла, что её сердце всё ещё бьётся где-то внутри.

Она стала его тенью. Мира знала, что это неправильно, что она должна бороться, должна бежать, должна позвонить в полицию и рассказать всё, но каждый раз, когда она брала телефон в руки, она вспоминала его голубые глаза и то, как он плакал ночью в её плечо. Она откладывала телефон в сторону и шла на очередную встречу, как на казнь, которую сама себе назначила.