В тишине пустой квартиры

Мелло взял её за руку и повёл к дивану, Мира шла за ним, она не сопротивлялась и не спрашивала куда они идут, потому что её тело уже не слушалось её разума, а подчинялось его голосу и его прикосновениям. Диван был старым, кожаным, с потрескавшейся обивкой, и пахло от него пылью и металлом, как и вся квартира в целом. Мелло сел и потянул девушку на себя, так, что она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Его голубые глаза были совсем близко, почти в нескольких сантиметрах от её, и она видела в них своё отражение, испуганное и заворожённое одновременно.

Он смотрел на неё долго, не двигаясь и не говоря ни слова, и Мира чувствовала, как его дыхание касается её разбитой губы и щекочет кожу. Потом он медленно провёл пальцем по её шее, по тому месту, где ещё не прошли синяки от его прошлых рук, и нажал чуть сильнее, заставляя её запрокинуть голову назад. Девушка замерла, чувствуя, как его палец скользит по её ключицам, спускается ниже, к краю кружевного белья и останавливается там, не переступая границу, но давая понять, что он может переступить её в любую секунду.

— Ты дрожишь, — сказал он, его голос был низким и тихим, и Мира не могла понять, насмешка это или он говорит серьезно. — ты боишься меня или хочешь меня? Или ты сама не знаешь, что с тобой происходит?

— Я не знаю.. — честно ответила Мира, её голос дрожал так же сильно, как и её тело.

— Это хорошо, — сказал Мелло, и его губы растянулись в улыбке, которая не была ни доброй, ни злой. — незнание делает тебя честной, а честность я ценю больше всего.

Он наклонился и поцеловал её в шею, прямо в то место, где её пульс бился быстрее всего. Его поцелуй был жёстким и требовательным, без той нежности, которая бывает у влюблённых. Он целовал её кожу, покусывал её, оставлял на ней красные следы, которые завтра превратятся в синяки, и Мира чувствовала, как его руки скользят по её спине, как пальцы расстёгивают застёжку бюстгальтера, как ткань сползает с плеч и падает на пол.

Она не сопротивлялась, потому что знала, что это бесполезно, и потому что где-то глубоко внутри она не хотела сопротивляться. Она хотела узнать что будет дальше, даже если это знание причинит ей боль. Мелло отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё, и его глаза прошлись по её телу медленно, внимательно, как будто он изучал карту местности, которую собирался завоевать.

— Ты ещё красивее, чем я думал, — сказал он, и в его голосе не было лести, только холодное восхищение. — и ты моя, Мира, не забывай об этом ни на секунду.

Он резко перевернул её на спину, так, что она оказалась на диване, а сам навис над ней, опираясь на локти и смотря сверху вниз. Его волосы упали на её лицо и защекотали кожу, Мира зажмурилась, потому что не могла выдерживать его взгляда. Он взял её за подбородок и заставил открыть глаза.

— Смотри на меня, — сказал он, это был приказ. — когда я с тобой, ты будешь смотреть только на меня, слышать только меня, чувствовать только меня. Ты поняла?

— Да.. — прошептала Мира, и это «да» было тише, чем шелест листьев за окном.

Мелло начал целовать её тело, медленно и методично, начиная с шеи и спускаясь всё ниже и ниже. Каждый его поцелуй был острым и болезненным, потому что он не просто целовал, а впивался зубами в её кожу, оставляя на ней следы, которые будут напоминать о нём ещё много дней. Мира вскрикивала от боли, но не отстранялась, потому что в этой боли было что-то, что заставляло её чувствовать себя живой, что вырывало её из оцепенения последних недель и возвращало ей способность чувствовать.

Он поднимал её руки над головой и держал их там одной рукой, а другой гладил её тело, сжимал бёдра, раздвигал ноги, его пальцы были холодными, как сталь, каждое его прикосновение было приказом, а каждое её движение было ответом. Мелло делал с ней всё, что хотел, и она позволяла ему всё, потому что она была его игрушкой, его собственностью, и в этой вещи не было права отказывать.

Когда он вошёл в неё, Мира вскрикнула от неожиданности и боли, потому что он не был нежным, он не ждал, когда она привыкнет, он просто брал то, что считал своим, его движения были жёсткими и резкими, как удары кнута. Девушка вцепилась ногтями в его спину, оставляя на ней красные полосы, он застонал от удовольствия, этот стон был низким и хриплым, как рычание зверя.

— Сильнее, — прошептал он ей в ухо, и его голос дрожал от напряжения. — царапай меня сильнее, Мира, я хочу чувствовать тебя на своей коже, я хочу, чтобы эти шрамы остались навсегда.

Она подчинилась, и её ногти впились в его спину глубже, оставляя на бледной коже кровавые следы. Мелло засмеялся тихим, гортанным смехом, в этом смехе было что-то сумасшедшее и прекрасное одновременно. Он двигался в ней быстро и грубо, без всякого ритма, без всякой нежности, и Мира чувствовала, как её тело отвечает ему, как её бёдра поднимаются навстречу его движениям, как её руки обхватывают его шею и притягивают ближе.

Она не знала, когда это случилось, когда боль ушла и осталось только удовольствие, горячее и острое, как лезвие ножа. Она слышала его дыхание, прерывистое и тяжёлое, свои собственные стоны, которые она не могла сдерживать, и звук их тел, сливающихся в одном ритме.

Мелло кончил первым, его тело напряглось, как струна, и он замер на несколько секунд, прижавшись к ней всем телом, а потом расслабился и упал на неё, тяжелый и мокрый от пота. Мира лежала под ним, не двигаясь, чувствуя, как его сердце бьётся о её грудь, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы гладят её волосы, бездумно и машинально.

— Ты моя, — сказал он ещё раз, и его голос был тихим и почти нежным. — теперь ты моя навсегда, никто не сможет тебя у меня отнять, потому что я не отпущу тебя, даже если ты сама захочешь уйти.

Он поцеловал её в закрытые глаза, в щёки, в разбитые губы, и его поцелуи были мягкими и осторожными, как будто он боялся сделать ей больно, хотя только что делал ей больно специально и с наслаждением. Мира не понимала этого человека, не понимала его жестокости и его нежности, его власти и его слабости, но она знала, что связана с ним теперь навсегда, что эта связь сильнее любых законов и любых моральных принципов.

Они лежали на диване в полной темноте, потому что за окном давно наступила ночь, Мира не знала, сколько прошло времени, час или три, или целая вечность. Мелло лежал на ней, обхватив её руками за талию, его голова лежала у неё на груди, и она слышала, как он дышит, ровно и глубоко. Девушка смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке, и думала о том, что завтра она проснётся, пойдёт в университет, увидит Мису, и её подруга спросит, почему у неё синяки на шее и разбитые губы, Мира скажет, что упала с лестницы, и Миса поверит ей, или не поверит, но не будет спрашивать дальше.

Мира не знала, ненавидит она его или любит, или это одно и то же, когда речь идёт о таком человеке, как Мелло. Она знала только одно, она не могла от него уйти, и не потому, что он не отпустит её, а потому, что она больше не хотела уходить, потому что в этой боли и в этом страхе было что-то, что делало её живой, что заставляло её чувствовать то, чего она никогда не чувствовала раньше.

Она закрыла глаза и позволила себе заснуть, впервые за долгое время ей не снились ни выстрелы, ни крики, ни голубые глаза, которые смотрели на неё сквозь толпу. Ей снилось что-то тёплое и бесформенное, как материнская утроба, и в этом сне она была в безопасности, потому что рядом с ней был человек, который обещал ей вечность, даже если эта вечность будет состоять из боли и страха.