Рука на горле

Эта ночь в больнице тянулась бесконечно долго. Мира лежала с открытым глазом, потому что левый так и не открывался из за опухоли, и смотрела в потолок. Медсестра приходила дважды за ночь, первый раз чтобы вколоть обезболивающее, а второй раз чтобы поменять капельницу. Оба раза пожилая женщина тяжело вздыхала и смотрела на Миру. Она смотрела с той особенной жалостью, которой смотрят на тех, кто пережил нечто ужасное. Мира не спала, потому что боялась смыкать глаза, и в этом страхе не было ничего иррационального. Во сне к ней приходили выстрелы и крики, а ещё голубые глаза, которые смотрели на неё сквозь толпу обезумевших пассажиров. Во сне студентка снова сидела в самолёте, снова слышала, как Мелло считает вслух, и снова чувствовала запах крови, такой густой и сладкий, что её выворачивало наизнанку даже в беспамятстве. Лучше было не спать, лучше было лежать с открытым глазом и смотреть на белые плитки, считая в них крошечные вентиляционные отверстия.

Мира слышала, как за дверью прошёл врач, как медсестра сказала ему что-то про посттравматический синдром и нестабильное эмоциональное состояние, как кто-то вез тележку, которая противно скрипела, как противно плачет ребенок в соседней палате. Все эти звуки были приглушённые и нереальные, и Мира уже почти успокоилась, почти поверила, что этот день пройдёт так же спокойно, как и предыдущие. А потом она услышала шаги.Эти шаги отличались от всех остальных, они были мягкими, уверенными и почти бесшумными. Кто-то вошёл в палату, закрыл за собой дверь, и замок щёлкнул тихо, но отчётливо. Кто-то стоял рядом с её кроватью и смотрел на неё, и этот взгляд был тяжёлым и неотрывным.

Мира не открыла глаза, потому что надеялась, что это галлюцинация, что её измученный разум наконец сломался окончательно и теперь будет мучить её самыми страшными образами из прошлого. Но она слышала его дыхание, ровное и спокойное, почти медитативное, такое дыхание бывает у человека, который никуда не торопится, потому что время работает на него.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказал голос, тот самый голос, который Мира надеялась никогда больше не услышать. Голос был низким, и от него по спине девушки побежали мурашки. — твоё дыхание изменилось ровно за три секунды до того, как я заговорил, ты втянула воздух чуть быстрее, чем обычно, когда поняла, что в палате кто-то есть. Я слышу, как стучит твое сердце. Ты боишься меня, и это правильно, страх делает человека послушным.

Девушка открыла глаза. Мелло стоял в ногах её кровати, высокая фигура в чёрной кожаной куртке, которая блестела под утренним светом, с трудом пробивавшимся сквозь грязные жалюзи. Его длинные потрёпанные блондинистые волосы были распущены и падали на лицо, обрамляя острые скулы, а голубые глаза смотрели на Миру с выражением, в котором смешивались холодная ярость и интерес.

Прежде чем Мира успела произнести хотя бы слово, Мелло оказался рядом с её изголовьем, и его движения были такими быстрыми, что девушка не успела даже вскрикнуть. Его руки сомкнулись на её горле, пальцы, унизанные серебром, сжались с пугающей и профессиональной силой, не до конца, не так, чтобы убить сразу, а ровно настолько, чтобы воздух проходил с трудом, чтобы каждое дыхание давалось через боль и чтобы в глазах начинали плясать чёрные точки.

— Ты думала, что я не узнаю? — спросил Мелло, наклоняясь к её лицу так близко, что его длинные волосы упали на её щёку и защекотали кожу. — думала, что я идиот, который не проверяет свои источники? В этой комнате камеры, я всё вижу и всё слышу. Я видел, как ты писала кому-то, твои пальцы двигались по экрану, ты набирала сообщения. Ты нарушила наше соглашение, девочка, ты обещала мне молчать, а вместо этого побежала жаловаться, как маленькая испуганная крыса.

Мира захрипела, и её руки взметнулись к его запястьям, пытаясь оторвать его пальцы от своего горла, но он был слишком сильным, его руки были как стальные тиски, холодные и неумолимые. Девушка чувствовала, как её лицо наливается кровью, как лёгкие горят от недостатка кислорода.

— Я никому ничего не писала, — прохрипела Мира, и каждое слово давалось ей с невероятным трудом, голос был чужим, скрежещущим, как несмазанная дверь, которую пытаются открыть в старом доме. — ни слова о тебе, клянусь, клянусь всем, что у меня есть. Я писала маме, что я в больнице, я писала подруге, что скоро выпишусь, ни слова о самолёте и ни слова о тебе. Ты можешь проверить сам, возьми мой телефон и проверь, если я солгала, убей меня прямо здесь, я даже не буду сопротивляться.

Мелло помедлил секунду, вглядываясь в её лицо, пытаясь разглядеть обман, а потом резко разжал пальцы. Мира вдохнула так глубоко и так жадно, что у неё закружилась голова, кислород хлынул в лёгкие обжигающим потоком, и девушка закашлялась, сгибаясь пополам от боли в сломанных рёбрах. Кашель был сухим и надрывным, и каждый новый приступ отзывался во всём теле острой режущей болью.

Мелло схватил телефон с тумбочки и начал просматривать сообщения, он делал это медленно и методично, как следователь, который обыскивает место преступления. Он проверил все мессенджеры, все переписки, все голосовые сообщения, которые Мира отправляла за последние дни, он заглянул в удалённые файлы, в архивные чаты и в папку с заметками, а его голубые глаза бегали по экрану, выискивая любое упоминание о себе, о самолёте, об игре и о выстрелах. Мира сидела на кровати, обхватив руками своё горло, и смотрела на него, она не молилась и не плакала, она просто ждала приговора, чувствуя, как на шее медленно проступают красные следы от его пальцев.

Прошло пять минут, потом десять, и Мира перестала считать время, ей казалось, что прошла целая вечность, пока Мелло наконец отложил телефон и посмотрел на неё. Выражение его лица изменилось, ярость ушла, уступив место чему то другому, удивлению или разочарованию, или облегчению, девушка не могла точно определить, слишком много всего смешалось в его глазах.

— Ты действительно ничего не сказала, — произнёс Мелло медленно, и в его голосе звучало недоверие, смешанное с чем то похожим на уважение. — Ты никому не написала ни слова про меня, ты даже не набрала номер полиции, когда я оставил тебя одну в этой палате. Почему, Мира?

— Объясни мне, я хочу понять, я сломал тебе три ребра, рассек губу, сломал нос, оставил тебя в луже крови на бетонном поле, как сломанную куклу, а ты всё равно молчишь и слушаешься. Почему?

Мира посмотрела на него долгим тяжёлым взглядом, её горло саднило, и каждое слово давалось с трудом, но она заставила себя говорить.

— Потому что ты сказал, что убьёшь меня, а я не хочу умирать, я хочу жить, хочу увидеть свою маму, хочу закончить университет, хочу однажды проснуться и не бояться, что кто-то войдёт в мою комнату и задушит меня. Я не хочу умирать, Мелло, я хочу жить, и если для этого нужно молчать, я буду молчать, даже если внутри меня всё кричит.

Мелло помолчал, он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось, лёд трескался, и из под него проступало что-то живое и горячее. Он отложил телефон на тумбочку и сделал то, чего Мира никак не ожидала. Он лёг рядом с ней на узкую больничную койку, пружины заскрипели под тяжестью его тела, и Мира почувствовала, как матрас прогнулся с другой стороны. Мелло закинул руку на её талию, притянул девушку к себе и уставился в белый больничный потолок, а его рука была тяжёлой и горячей, и эта тяжесть давила на сломанные рёбра, причиняя боль, но Мира не посмела отодвинуться. Она лежала не дыша, чувствуя тепло его тела через тонкую больничную пижаму и запах мяты и пороха, который исходил от его волос и одежды.

Они лежали так долго, и Мира не знала, сколько прошло времени, пять минут или час, но тишина была невыносимой, только дыхание Мелло, ровное и глубокое, нарушало эту тишину, и дыхание самой девушки, прерывистое и осторожное. Наконец Мира решилась, она нашла в себе мужество задать вопрос, который мучил её с того самого первого полёта, с того момента, как она увидела его в первый раз.

— Мелло, — позвала она, и её голос дрогнул на его имени. — Для чего ты это делаешь, зачем ты захватываешь самолёты, зачем убиваешь людей, неужели тебе это нравится, неужели ты получаешь удовольствие от того, что видишь чужую кровь и слышишь чужие крики? Что движет тобой? Злоба, ненависть к миру, или что-то другое?

Мелло долго молчал, он не смотрел на неё, продолжая изучать трещины на потолке, и Мира уже подумала, что он не ответит, что её вопрос повиснет в воздухе, неразрешённый, как и все вопросы о природе зла. Но потом он заговорил, и его голос был тихим, почти исповедальным, как будто он говорил не с ней, а с самим собой.

— Тебе не понравится ответ, Мира, ты ждёшь, что я скажу что-то вроде «мне нравится убивать», но это не так. На самом деле мне не нравится убивать людей, это неприятно, кровь липкая и плохо отстирывается с кожи, крики режут слух и потом долго звенят в ушах, мёртвые тела тяжело таскать, а их глаза остаются открытыми и смотрят на тебя даже когда ты закрываешь свои. Мне это не нравится, но есть кое-что другое, ради чего я готов терпеть все эти неудобства.. — Он замолчал, и Мира почувствовала, как его пальцы на её талии сжались чуть сильнее, не больно, но ощутимо, как напоминание о том, кто здесь главный. — я получаю удовольствие от власти, от того, что в моих руках находятся жизни людей. Я могу решать, кто умрёт, а кто выживет, кто будет плакать, а кто будет молиться, кто встретит свой конец стоя, а кто будет ползать на коленях и умолять о пощаде. Это как быть богом, только бог далеко, а я здесь, я рядом, я могу протянуть руку и коснуться твоего лица или сжать твоё горло, это моё право, потому что я так решил, потому что у меня есть власть. Я знаю, что это болезнь, но я не могу от этого отказаться, это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Девушка молчала, потому что не знала, что можно сказать человеку, который только что признался, что считает себя богом, и какие слова могли достичь его сознания, затуманенного властью и безнаказанностью. Мира лежала рядом с ним, чувствовала тепло его тела и понимала, что находится в одной постели с монстром, но монстр говорил с ней тихо и честно, и в этой честности было что-то, что не позволяло ей просто закрыть глаза и отвернуться. Время тянулось медленно, минуты складывались в часы, или только казалось, что часы. Мира потеряла счёт времени, она лежала и смотрела в потолок, размышляя над его словами, и в её голове постепенно формировался ещё один вопрос, ещё более страшный и личный, чем предыдущий.

— Мелло, — снова позвала она, и её голос был ещё тише, чем в первый раз. — Почему тогда, когда ты придумал эту игру с двадцатью людьми, почему ты убил их всех, но не тронул меня? Я сидела там же, в задней части, я была в зоне поражения, ты стрелял, и пули летели мимо меня, ты видел меня и знал, кто я, но ты не выстрелил в мою сторону..

Мелло глубоко вздохнул, этот вздох был долгим и тяжёлым, как будто он выдыхал из себя что-то, что копилось внутри долгие годы, и он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах больше не было льда, там было что-то живое, горячее и опасное, и одновременно уязвимое, что-то, что Мира никогда не видела в глазах другого человека.

— Я испытываю к тебе странные чувства, Мира, такие чувства, каких у меня никогда не было ни к кому. Мне не хочется тебя убивать, я не знаю почему, может быть, потому что ты не кричишь, может быть, потому что ты смотришь на меня не как на монстра, а как на больного человека, может быть, потому что ты умная и сильная, хотя сама этого не замечаешь, — на секунду он замолчал. — я не знаю.

— Но мне нравится осознавать, что я могу держать тебя на волоске от смерти, что ты живёшь только потому, что я разрешил, что каждый твой вдох и каждый удар твоего сердца происходят только потому, что я не нажал на спусковой крючок. Осознание того, что ты существуешь по моей милости, что ты полностью в моей власти и что я могу в любую секунду забрать твою жизнь, если захочу, это будоражит меня безумно сильно, как самый сильный наркотик в мире.

Он замолчал, и Мира молчала тоже, потому что ей нечего было сказать на это признание, и что можно ответить человеку, который только что признался, что его возбуждает сама мысль о её смерти, и который видит в ней не личность и не душу, а игрушку, которая живёт только потому, что он этого хочет. Но внутри неё, где-то глубоко, в самом тёмном и запретном уголке её сознания, шевельнулось что-то странное, то, чему она отказывалась давать имя, то, что заставляло её сердце биться быстрее, когда он говорил эти жуткие слова.

Мелло повернулся к ней всем телом, лёг на неё, устроившись на её животе, и крепко обнял. Его руки обхватили её талию, прижав девушку к себе так сильно, что она почувствовала каждую косточку его тела и каждый мускул, он уткнулся лицом в её больничную пижаму, прямо в то место, где под тканью билось её сердце, и замер. Через несколько секунд его дыхание стало ровным и глубоким, он уснул, прямо на ней, как ребёнок или как зверь, который наконец нашёл своё логово.

Мира не двигалась, она смотрела в потолок и чувствовала, как его тело тяжелеет, как пальцы расслабляются, но остаются в замке на её талии, как его волосы щекочут её кожу через тонкую ткань пижамы. Она попыталась выскользнуть, высвободиться из его объятий, но он спал крепко, и его руки были как стальные цепи, из которых невозможно выбраться, и каждая попытка пошевелиться заставляла его сжимать объятия ещё сильнее, как будто даже во сне он боялся, что она исчезнет. Усталость победила страх, глаза девушки закрылись сами собой, и она провалилась в сон, странный и чёрный, как масло, и в этом сне не было ни выстрелов, ни криков, ни голубых глаз, только пустота и чьи-то руки, которые держали её так крепко, что она не могла дышать.