8 часть

‎После той первой ночи их жизнь превратилась в бесконечный, тёплый, уютный сон наяву. Они проживали каждый день так, будто он был последним — и, как оказалось, это предчувствие не обманывало Т/И, просто она не хотела его слышать.‎‎Утро начиналось одинаково: Бор просыпался первым, он вообще спал меньше, просто лежал рядом, наслаждаясь её теплом и шёл готовить завтрак. ‎‎Т/И просыпалась от запаха кофе и его поцелуя в макушку.‎‎— Доброе утро, соня, — шептал он. — Там оладушки с мёдом и твои любимые ягоды.‎‎— Ты меня избалуешь, — тянулась она, обвивая его шею руками.‎‎— Это цель, — серьёзно отвечал он. — Избаловать так, чтобы никто другой не смог.‎‎Дни они проводили по-разному. Иногда Т/И работала над новыми проектами — ей предложили озвучивать аудиокниги, и это оказалось неожиданно прибыльным. Бор сидел рядом, тихо перебирал бабушкины старые альбомы или учился играть на гитаре.‎‎Иногда они дурачились. Устраивали бои подушками, где Бор, конечно, поддавался, но так виртуозно, что Т/И приходилось побеждать его в честной борьбе минимум полчаса. Или играли в прятки по всей квартире — с его способностями это было смешно: он находил её мгновенно, а она его — только когда он сам хотел быть найденным.‎‎— Я чувствую тепло твоего тела сквозь стены, — объяснял он. — Ты как маленькое солнышко для этого дома.‎‎Вечерами они смотрели фильмы, но чаще просто разговаривали. Бор рассказывал о прошлом, Т/И — о своих детских мечтах. Она призналась, что всегда хотела научиться танцевать вальс, но стеснялась.‎‎— Так давай, — просто сказал он и протянул руку.‎‎Они танцевали в гостиной под старую музыку из бабушкиного проигрывателя. Бор вёл неуверенно, но с такой нежностью, что Т/И забывала дышать. В какой-то момент он подхватил её на руки и закружил, и она рассмеялась, запрокинув голову.‎‎По выходным они выбирались гулять. Обследовали старые московские дворики, пили чай в маленьких кафешках, где Бор с подозрением косился на другие пары и незаметно для Т/И подправлял им настроение, чтобы они тоже были счастливы.‎‎Однажды они забрели в Зоопарк, и Бор долго стоял у вольера с лисами, заворожённо глядя на рыжие пушистые хвосты.‎‎— Ты чего? — спросила Т/И.‎‎— Похоже на тебя, — мечтательно ответил он. — Такая же хитрая и пушистая.‎‎— Я хитрая?! — возмутилась она, но он уже убегал, а она бежала за ним, смеясь, и прохожие оборачивались на эту счастливую пару.‎‎Ночью они засыпали в обнимку. Бор часто просыпался и просто смотрел на неё, боясь, что это сон. Иногда она ловила его взгляд.‎‎— Что?‎‎— Ничего. Любуюсь.‎‎— Дурак, — шептала она и снова засыпала, чувствуя себя в полной безопасности в его руках.‎‎Первый тревожный звонок.‎‎Это случилось обычным утром. Они как раз позавтракали, и Т/И встала, чтобы убрать посуду. Сделала шаг, другой... и вдруг мир покачнулся. В глазах резко потемнело, ноги подкосились, и она начала  падать.‎‎— Т/И!‎‎Бор подхватил её в мгновение ока, не дав коснуться пола. Его лицо стало белее мела глаза заполыхали тревожным золотом.‎‎— Что с тобой?! Что случилось?!‎‎Она пришла в себя через несколько секунд, увидела его перепуганное лицо и постаралась улыбнуться.‎‎— Всё хорошо, — голос был слабым, но она постаралась придать ему уверенности. — Немного устала, да и душновато сегодня. Наверное, погода меняется. Ты же знаешь, я метеозависимая.‎‎Он смотрел на неё, и в его глазах читалось: "Я тебе не верю". Но он не стал спорить. Только помог дойти до дивана, аккуратно уложил и принёс воды.‎‎— Может, врача? — спросил он тихо.‎‎— Бор, ну какой врач, — отмахнулась она. — Просто усталость. Я вчера допоздна работала, ты же знаешь.‎‎Он кивнул, но внутри него поселилась тревога. Она не проходила, даже когда Т/И через час уже смеялась над какой-то его шуткой. Что-то было не так.‎‎На следующий день Т/И сказала, что ей нужно встретиться с издателем по поводу новой книги. Бор нехотя отпустил её, взяв обещание, что она будет осторожна и позвонит, если что.‎‎Она не встречалась с издателем. Она сидела в онкологическом центре, в кабинете врача, и слушала приговор.‎‎— К сожалению, ремиссия закончилась. Опухоль прогрессирует очень быстро. Мы можем начать новый курс химиотерапии, более агрессивный, но шансы... — врач развёл руками. — Не хочу вас обнадёживать. Возможно, вам стоит подумать о паллиативной помощи.‎‎— Сколько? — спросила Т/И, и её голос не дрогнул.‎‎— Несколько месяцев. Может быть, меньше.‎‎Она кивнула, взяла направление на процедуры и вышла. На улице она прислонилась к стене и позволила себе одну минуту слабости — постоять, закрыв глаза, чувствуя, как мир рушится. Потом выпрямилась и пошла домой.‎‎С этого дня началась двойная жизнь. Три раза в неделю она сидела в очередях, терпела капельницы, боролась с тошнотой, а потом возвращалась домой, накладывала макияж, чтобы скрыть бледность, и улыбалась, продолжая тайком пить обезболивающее.‎‎— Как прошла встреча? — спрашивал Бор.‎‎— Отлично! Представляешь, им очень понравилась моя идея, может, даже контракт предложат.‎‎— Ты у меня талант, — он целовал её в висок, и она замирала, боясь, что он почувствует запах больницы.‎‎Но он чувствовал. Не запах — он чувствовал, что что-то не так. Она стала другой.  Она чаще уставала, но списывала на работу. Она стала меньше есть — на диете, чтобы к лету форму привести. И она избегала разговоров о будущем.‎‎— А давай следующим летом съездим на море? — предлагал он.‎‎— Давай, — соглашалась она, но в её глазах была такая тоска, что у него сердце разрывалось.‎‎‎Чем больше тайн было у Т/И, тем больше Бор терзался. Он не мог спросить прямо — боялся нарушить их доверие. Но внутри него росла, как сорняк, ужасная мысль: «А вдруг она встретила кого-то? Вдруг ей надоел домовой, и она нашла нормального, живого парня?»‎‎Он знал, что это глупо. Знал, что она любит его. Но ревность — это болезнь, которая не слушает доводы разума. Она въедалась в душу, отравляла каждый момент счастья.‎‎Однажды она вернулась особенно поздно. Процедура затянулась, ей было очень плохо, но она, стиснув зубы, накрасилась, привела себя в порядок и вошла в квартиру с улыбкой.‎‎— Прости, задержалась, — чмокнула его в щёку и пошла в душ.‎‎Бор стоял в гостиной и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. От неё пахло не больницей, но он уловил что-то другое — усталость, напряжение. И в его голове родилась ужасная мысль.‎‎*Дневник. У неё есть дневник, она в него всё записывает*.‎‎Он знал, что это неправильно. Они договаривались, что личное пространство священно. Но ревность и страх были сильнее. Он подошёл к комоду, где она хранила синенький блокнот. Протянул руку...‎‎— Бор.‎‎Её голос прозвучал тихо, но он вздрогнул, как от удара током. Она стояла в дверях спальни, уже переодетая в домашнее, и смотрела на него. В её глазах была не злость — разочарование.‎‎— Ты его читал?‎‎— Пока нет, — ответил он честно, и в его голосе звучала такая мука, что она на мгновение смягчилась.‎‎— Бор, ну мы же с тобой это уже обсуждали. Мой дневник — ты не трогаешь. Это единственное место, где я могу быть честной с собой. Если ты начнёшь читать мои мысли... между нами ничего не останется.‎‎Она подошла, забрала блокнот, погладила его по щеке.‎‎— Что с тобой? Почему ты такой?‎‎— Я боюсь, — вырвалось у него. — Боюсь тебя потерять. Ты всё время уходишь, ты что-то скрываешь, я чувствую. Я схожу с ума от неизвестности.‎‎Ей стало больно. Больно оттого, что её ложь ранит его, но правда убьёт. Она выбрала меньшее зло.‎‎— Милый, — она обняла его. — Я просто работаю. Много. Пытаюсь обеспечить нам будущее. Чтобы, если... если я когда-нибудь решу остаться с тобой насовсем, у нас были деньги. А ты тут придумываешь бог знает что. Я люблю тебя. Только тебя. Никого другого мне не надо.‎‎Он поверил. Потому что хотел верить. Они снова были счастливы — или делали вид. Но трещина уже появилась.‎‎‎Прошло ещё две недели. Т/И стала совсем плоха. Она худела, хотя старалась есть при нём. У неё кружилась голова, но она пряталась в ванной, когда начинались приступы. Врачи разводили руками — химия не помогала, опухоль была слишком агрессивной.‎‎Однажды, когда Бор вышел в магазин (он теперь сам ходил за продуктами, чтобы она лишний раз не напрягалась), ей позвонили из больницы.‎‎— Т/И, результаты последних анализов неутешительны. Боюсь, нам остаётся только облегчать симптомы. Вам нужно подумать о госпитализации.‎‎Она положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Всё. Конец.‎‎Когда Бор вернулся, она встретила его странным, отстранённым взглядом.‎‎— Что случилось? — спросил он‎‎Ничего, — ответила она механически. ‎— Просто устала.‎‎С этого дня всё пошло под откос. Т/И замкнулась. Она почти не разговаривала с ним, а если говорила — резко, раздражённо. Ей было страшно. Страшно оставить его одного. И этот страх выливался в злость. На себя, на болезнь, на несправедливость мира.‎‎Они ссорились по пустякам. Он не так сложил её вещи. Она слишком долго была в ванной. Он слишком грубо ответил. Она лишний раз промолчала.‎‎— Что с тобой?! — в отчаянии крикнул он однажды. — Я не узнаю тебя! Ты отдаляешься, ты смотришь сквозь меня! Если я тебе надоел, если ты нашла кого-то лучше — скажи прямо!‎‎— Никого я не нашла! — закричала она в ответ, и в её крике была такая боль, что он отшатнулся. — Просто оставь меня в покое!‎‎Она убежала в спальню и заперлась. Бор остался в гостиной, чувствуя, как его мир рушится. Он  знал, что она там, за дверью, сползла по стене и беззвучно плачет, зажимая рот рукой, чтобы он не слышал. А Бор тоже сел спустившись и сев возле двери по другую сторону.‎‎Через три дня Т/И приняла решение. Она не могла больше врать. Не могла смотреть, как он мучается. Но и сказать правду — значило обречь его на ад ещё при её жизни. Она выбрала уйти тихо.‎‎— Бор, — сказала она утром, собрав маленькую сумку. — Я уезжаю.‎‎Он замер, не веря своим ушам.‎‎— Куда? Зачем?‎‎— Просто уезжаю. Мне нужно побыть одной.‎‎— Т/И, подожди, — он шагнул к ней, схватил за руку. — Если тебе здесь не нравится, хорошо, давай переедем в другую квартиру, какая тебе больше нравится. Главное — позови меня с собой. Ты же знаешь, у домовых так принято. Я не могу без тебя, я пойду за тобой куда угодно! Если проблема во мне, то я изменюсь, я стану лучше.‎‎Она выдернула руку. Это было как ножом по сердцу, но иначе она не могла.‎‎— Нет, Бор. Прости. Мне нужно уехать одной.‎‎Его глаза вспыхнули золотом, в котором плескалась боль.‎‎— Ну почему?! Почему ты хочешь уехать? Почему ты меня бросаешь? — голос его сорвался на крик, в котором было столько отчаяния. – Я же охранял тебя! Я поддерживал! Я... — он сглотнул ком в горле и уже тихим голосом произнёс — Я полюбил тебя, в конце концов. Разве этого не достаточно?! Разве я не достаточно хорош, чтобы ты осталась?!‎‎— Дело не в тебе! — крикнула она, и вдруг её лицо побледнело ещё сильнее, она покачнулась, схватилась за стену. — Дело во мне...‎‎— Т/И! — он бросился к ней, подхватил, не давая упасть. — Что с тобой?! Скажи мне! Что происходит?!‎‎Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но голос был твёрдым, как лёд. Хватит врать. Хватит убегать. Он заслуживает правды.‎‎— У меня лимфобластный лейкоз. — Каждое слово давалось с трудом, но она заставляла себя говорить. — Это одна из разновидностей рака. Я знала об этом до того, как приехала сюда. Думала, что доживать приехала. А потом появился ты... — слезы потекли по щекам. — Я думала, что ремиссия, что всё обойдётся. Но нет. Болезнь вернулась. Она убивает меня. Я умру через пару месяцев. Может, даже раньше.‎‎Она замолчала, глядя на него.‎‎Бор смотрел на неё, и в его глазах происходила буря. Золото сменялось зеленью, зелень — абсолютной, космической чернотой боли. Его лицо исказилось, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но звук не шёл. Только одно слово, выдохнутое так, будто из него вынули душу:‎‎— Что..?‎‎Он не отпускал её. Не мог отпустить. Внутри него всё кричало, рвалось на части, но руки держали её так бережно, будто она была сделана из самого хрупкого стекла.‎‎— Что ты сказала? — переспросил он шёпотом, надеясь, что ослышался. — Пожалуйста... скажи, что я ослышался.‎‎Но она молчала, только смотрела на него глазами, полными слёз и любви. И в этом молчании была вся правда, которую он так хотел узнать. И которую теперь готов был отдать всё, чтобы не знать.‎‎Когда последние слова повисли в воздухе, Бор несколько секунд просто смотрел на неё, не в силах пошевелиться. А потом случилось то, чего Т/И никак не ожидала.‎‎Он рухнул на колени. Прямо здесь, в прихожей, обхватил её ноги, прижался лицом к её коленям и... зарыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись в её домашние штаны. Дух дома, древний хранитель, который видел войны и смерти, рыдал как ребёнок, потому что его собственный мир рушился.‎‎— Не надо... — шептал он между всхлипами. — Не надо, пожалуйста... Только не ты... Я не могу без тебя... Не могу...‎‎Т/И, у которой от этой картины разрывалось сердце, опустилась рядом, обняла его, прижала к себе.‎‎— Тише, тише, любимый... Я здесь. Я ещё здесь.‎‎Она гладила его по голове, по спине, целовала в мокрые от слёз щёки, в закрытые глаза, в дрожащие губы.‎‎— Прости, что скрывала. Прости, что заставила тебя мучиться. Я думала, так будет легче. Для тебя.‎‎— Легче?! — он поднял на неё опухшее, мокрое лицо. — Ты думала, мне будет легче потерять тебя, даже не попрощавшись? Не дав шанса побороться?‎‎— Бороться с чем? — горько усмехнулась она. — С этим не борются, Бор. Это просто... случается.‎‎— Нет, — он взял её лицо в ладони, вытирая большими пальцами её слёзы, которые теперь текли у обоих.‎‎— Нет. Я не позволю. Ты слышишь? Я не позволю отнять тебя у меня‎