Рогатый друг

Риста никогда не верила в любовь с первого взгляда, с первой секунды. То, что она считала любовью, строилось годами, росло на доверии, как, например, было у её родителей. Мама прощала отцу его бесконечные глупые безобразия, а отец с годами научился помалкивать, когда она в бешенстве.

Но теперь, когда Риста стояла, разинув рот, и глядела на него во все глаза, она поняла, что ошибалась. Бывает так, что любовь бьет в самое сердце, с первой секунды, как ваши взгляды встретились, и вот, ты уже не представляешь: как это — без него?

С начищенной витрины лавки электронщика на Ристу глядел блестящими круглыми кнопками прехорошенький радиоприёмник. Маленький, тонкий, с двумя длинными, изящными антеннами, он переливался на солнце крашеными металлическими боками. На сгибах его искрились блики — где-то голубоватые, где-то — цвета молодой листвы.

Риста нигде не видела такой краски, что меняла бы свой оттенок под разным углом, и потому кружила вокруг радиоприемника десять минут. Она уже знала, что уйдет отсюда только с ним подмышкой, либо останется ночевать под дверью лавки.

Из выпуклого динамика доносились дивные звуки — кажется, какая-то новая песня Александры Даронской. Когда раздались первые ноты, сердце Ристы сладко ёкнуло, и она обернулась, хватаясь за кошелёк, чтобы бросить монету талантливой уличной музыкантке. Но теперь она не была уверена, что всех монет в её узелке хватит на эту покупку.

— А-аа, кто это тут у нас! Ристочка, что ли? — проскрипел рядом с ней голос хозяина лавки.

Из-за невысокой витрины выплыл ещё более невысокий старичок, которого та скрывала полностью. Риста вздрогнула, заозиралась, а потом неловко посмотрела вниз. Сколько бы раз она ни встречала этого человека на базарном холме, никак не могла привыкнуть к его миниатюрности. Дедуля-Скалолаз глянул на неё снисходительно, а потом проследил за её взглядом, который снова приклеился к радиоприёмнику.

Риста поспешила стереть с лица выражение фанатичной заинтересованности, которое грозило повысить цену товара втрое, но было поздно. Дедуля-Скалолаз расправил плечи, в его глазах заиграла хитринка:

— Ну, что, домой вернулась? Как прошел тур?

Риста открыла рот, не зная, что и сказать. События прошлого тура не поддавались краткому описанию. К счастью, он не дал ей произнести ни звука:

— Зарплату-то дали?

Риста помялась.

— Ну, да, дали. Немного...

Старичок хихикнул, махнул ей рукой, мол, следуй за мной, и мелко засеменил прочь — под таинственную занавеску, за которой шипели и гудели, пели и бормотали его чудесные товары.

Риста, покорённая, последовала за ним. Занавесь была сшита из тяжелой грубой ткани, пропитанной запахом канифоли. Внутри лавки стояла полутьма; пахло медью, пайкой и пылью. С потолка, из-под самой крыши, лился одинокий, пыльный луч света из круглого слухового окна, заляпанного копотью от соседнего завода.

И всё это пространство от пола до самого окна было забито. Полки уходили ввысь, как горные уступы, сколоченные на скорую руку из разнокалиберных досок. По ним, будто по лестницам, мог бы забраться ребёнок. Полки ломились от товаров: латунные компасы, стопки граммофонных пластинок в бумажных конвертах, коробки с диковинными лампами, чьи нити накаливания были скручены в причудливые спирали; самодельные звонки с паровыми свистками и примитивные метеостанции с крутящимися пропеллерами жужжали и, казалось, вели оживленную дискуссию.

В центре этого хаоса, на фоне гигантских полок, старичок казался ещё меньше. Но он двигался с уверенностью горного козла. Скалолаз ловко взобрался по выступам полки на пятую «ступень», пошебуршал в глубине и вытащил небольшую коробочку. Затем он спустился, похлопал ее по бокам, стряхивая облачко пыли, и поманил Ристу к высокой стойке, где он рассчитывался с покупателями.

— Вот! Взгляни на это, дорогуша.

Это была небольшая вытянутая коробка, неровно сваренная и зачем-то перемотанная серой верёвкой. Старичок подцепил какой-то отросток, прикрепленный к верху коробки, который Риста по ошибке приняла за неровно вколоченный гвоздь. Под пальцами старичка вытянулась нелепая антенна, похожая на сломанный тараканий усик.

— О-о, какой... интересный, — начала Риста, пытаясь подобрать слово достаточно вежливое, но не слишком лживое.

Дедуля-Скалолаз с торжествующим видом нажал на единственную кнопку.

Из динамика, похожего на консервную банку, хлынул звук. Это была та же песня Александры Даронской, что лилась с витрины. Но если оттуда она звучала как крик райской птицы, то здесь превратилась в хриплое бормотание. На первый план вышла простуженная сутулая собака, а знаменитая певица с её бархатным контральто оказалась где-то далеко на подпевках, за шипением эфира и треском помех.

— Три синих и один жёлтый! Больше не возьму, за меньшее — не отдам! — гордо начал торговлю старичок, имея в виду кристаллические марки — треугольные монеты, чья ценность определялась чистотой и цветом напыления. Три синие марки за эту железяку были чистым грабежом.

Вот за витринный приёмник Риста была готова отдать десять синих кристаллических марок без всякого торга, и это при том, что получала она всего сорок. Риста приосанилась, готовясь к бою. Торговаться она никогда не умела, но в груди что-то новое, цветущее и при этом натянутое, как струна, подсказывало, что нужно играть.

Перед глазами на миг встала другая сцена: уверенный, ленивый голос, точные удары по пунктам контракта. Эта картина придала ей дерзости.

Она сделала крошечную паузу, как бы рассматривая коробку, и коснулась сломанного усика антенны.

— Какая досада, — произнесла она, сама не зная, какая именно.

Скалолаз запнулся, начав что-то говорить, потом заспешил:

— Внешние характеристики, конечно, оставляют... Но дефект антенны — сущий пустяк! На звук он никак, слышишь? Никак не влияет!

Риста вздохнула.

— Знаете, я ничего не понимаю в радиотехнике, но когда в моём окружении кто-то начинает так сильно хрипеть, ему прикладывают к груди горчичник.

— А, так это всё предусмотрено! — оживился Скалолаз, и стало ясно, что приёмник — его детище. Он стянул серую верёвку на корпусе потуже, и слова песни действительно пробились сквозь хрип чуть громче.

Риста покачала головой.

— При всём желании я не могу принести этот агрегат домой. Он устроит разлад. Моя маменька — дикий эстет, а папенька время от времени создаёт ей почву для нервного расстройства, принося домой функциональные, но неописуемо уродливые предметы быта.

Она сама не поняла, откуда взялось это красноречие, этот чуть поднятый подбородок, это бессовестное вранье про папу. Он был склонен, скорее, притащить что-нибудь симпатичное, но совершенно бессмысленное. А сине-зелёный красавец за ее спиной вдруг взорвался финальными аплодисментами публики, в то время как нелепая коробочка лишь жалобно зашипела, признавая поражение. Старичок раздражённо выключил её.

Он бросил на Ристу взгляд человека, который не ожидал в этой глуши встретить достойного соперника. Кивнул, бодро бросился по полкам наверх, снова зашуршал в глубине. Через несколько секунд он поставил перед Ристой новую коробочку и гордо расправил ровную, блестящую антенну.

Из динамика, после нажатия кнопки, полился взволнованный голос:

«...происхождение артиста подтверждено. Корпус интерпретаторов распространил краткое заявление, в котором подчёркивается, что появление мага из Баттер-Кхаллса с множественной ремайей «не представляет отклонения от действующих протоколов наблюдения за ключевыми приверженцами Очага...»

Риста щелкнула кнопкой выключения, и, словно бы заканчивая фразу диктора, продолжила:

— ... и всё ещё не отвечает моему запросу об эстетике. Почему на нём опять верёвки?

— Это не верёвки! — возмутился Скалолаз. — Это декоративные нити! И они как раз для эстетики!

Справедливости ради, они действительно были намотаны симпатично, тонким узором, оплетая корпус и оставляя на виду только аккуратные металлические кнопки.

— Нити из шёлка дикого паука с Южных Островов, между прочим! — добавил он с гордостью. — И знаешь что? Отдам за те же три синих и жёлтый. Из уважения к твоей матушке, что выручила меня на прошлой неделе, подогнав десяток деревянных ящиков для новой витрины.

Риста поняла, что он прокололся. Решила давить авторитетом мамы и дальше:

— Да, этот покрасивее, его даже не стыдно на обеденный стол поставить. Но, боюсь, эти самые «нити» пробудят в моём дедушке-ветеране воспоминания о связываниях и допросах военнопленных. А мама очень нервничает, когда за столом поднимаются такие темы.

Скалолаз замер, оценивая её взглядом. Потом хитро прищурился.

— Я вижу, Ристочка. Влюбилась. Так бывает.

Ристу будто обожгло. Тепло азарта, секунду назад наполнявшее ее грудь, скрутилось горячим узлом стыда в животе. Хитрый старик выдержал паузу и продолжил, уже без улыбки:

— ...в приёмник мой новенький. Но меньше, чем за пятнадцать синих я его не отдам.

Риста выдохнула, собираясь с мыслями.

— Десять синих. И десять ящиков из-под фруктов в придачу.

Пригород Усть-Митроля вечно кипел жизнью. Риста, вынырнув из полутьмы лавки Скалолаза, оказалась оглушена гомоном улицы, ослеплена ярким солнцем, и её дважды толкнули в бок, пока она пробиралась сквозь людской поток.

В лавке она пробыла недолго, но ощущала себя так, будто пережила изнурительное сражение. Шёл третий месяц Цветения, торговцы уже раскинули летние навесы, и базарная улица, которую в народе называли базарным холмом, кишела покупателями, зеваками и теми, кому не на что было ехать в столицу, а погулять где-нибудь очень хотелось.

Риста сжимала в руках тканевый мешок, в который Скалолаз с почти отеческой заботой завернул новенький приёмник. Глупые мысли лезли в голову, а лёгкий свёрток казался раскалённым в её пальцах. Ей чудилось, будто каждый прохожий видит его насквозь и угадывает в нём какую-то страшную, постыдную тайну.

Пригород раскинулся на трёх сопках, и вдали, за пеленой индустриального марева, виднелись зубчатые силуэты Усть-Митроля. Между ними лежала вереница коптящих заводов. Они выдыхали густую, маслянистую дымку, создавая таинственную завесу, которая отделяла мир бедняков, бродяг и простых работяг от мира, где в дивных каменных зданиях жили те, кто за покупками отправлял дворецкого.

Риста выбралась из людского потока, спустилась с пригорка и поднялась на смотровую площадку, обустроенную в середине моста, перекинутого над рекой между сопками. Там стояло несколько лавочек. На одну из них девушка села, вспугнув стайку голубей. Усть-Митроль сверкал бликами многочисленных окон. Близился главный весенний праздник Схода Огня, и базарный холм будет украшен аляповатыми и пожароопасными безделушками. Риста будет в этот момент в туре и все пропустит. Её семейство, скорее всего, поедет в столицу, где и огни ярче, и сладости лавочников слаще.

Риста тяжело вздохнула, пытаясь вместе с воздухом из легких выпустить странную, щемящую тоску. Вот зачем она смотрит На Усть-Митроль? Душа рвалась туда прямо сейчас. Скорее всего, Лавр сейчас там. Что он делает, интересно?

Риста вскочила с лавки, едва сев на нее. Покупка и удачный торг её почему-то вовсе не радовали. Да маменька ей взбучку устроит, если узнает, сколько стоил приёмник!

Базарный холм остался позади  — целая сопка, от подножья до самой макушки, исхоженная тропами и заставленная прилавками, лотками, палатками. Шум стоял такой, что сливался в один непрерывный гул, слышный даже теперь.

Две другие сопки по бокам были застроены простенькими, пёстрыми домиками. Они лепились друг к другу, карабкаясь лесенкой вверх по склонам, и издалека напоминали хаотичные полки в лавке Скалолаза — такие же пёстрые, сколоченные из подручных материалов. А в ложбине между сопок петляла речушка. На её берегах, точно чудовища на водопое, громоздились пыхтящие дымом фабрики и заводы, их трубы, как поднятые вверх хоботы, непрестанно извергали в небо серые клубы.

Риста взмокла, пока добралась до вершины своего холма. Двери и окна соседей были распахнуты настежь, откуда-то доносилась приглушённая музыка и смех. Здесь, наверху, воздух был чище — сегодня ветер гнал фабричную копоть в сторону от их сопки. Ниже по склону стояли домики победнее. На подножьях же, у самой речки, ютились лишь временные постройки да ящики, в которые на зиму убирали лодки до первого паводка.

Дом её семьи стоял на самом видном месте. Когда-то его купили на приданое матери: тогда это был одноэтажный каменный дом, единственный во всём пригороде помимо часовни и водонапорной башни. Потом, по мере того как рождались дети, к нему достраивали новые комнаты и этажи. Два верхних этажа были уже деревянными.

Забора вокруг не было, но границу владений легко было определить — она проходила там, где заканчивались мамины клумбы. Риста окинула взглядом знакомый вид и отметила, что, судя по этому ориентиру, участок за весну заметно расширился.

Она остановилась у обитой плющом арки, служившей им калиткой. Из открытых окон доносились домашние звуки: на кухне звенела посуда, журчала вода, гремел нетерпеливый голос деда и слышались короткие, раздражённые ответы. Мама была дома.

Потом Риста заметила движение за окном второго этажа. Из-под подоконника показалась растерянная физиономия Лиссы, наполовину скрытая деревянным брусом. Сестрёнка распахнула огромные глазища, тряхнула головой — задрожал маленький хвостик на макушке, перехваченный красной резинкой — и завизжала.

Визг оборвался, сменившись кряхтением, топотом и скрипом открывающейся двери. Потом топот понесся вниз по лестнице, снова сопровождаемый ликующим визгом.

Риста фыркнула беззлобно. Лиссе шёл уже пятый год, они редко виделись из-за работы, но было приятно, что сестрёнка не изменяет своим привычкам.

Риста присела на корточки и аккуратно положила свёрток с приёмником на землю.

Лисса под крики матери босиком вылетела на улицу, подпрыгивая, в три секунды пролетела по выложенной колким щебнем дорожке и врезалась Ристе в грудь.

Ого! А она стала тяжелее, чем я помню, — подумала Риста в тот миг, когда летела назад, падая на спину, на колючие камни.

— Явилась! Худющая! Кожа да кости! Чем ты там хоть питаешься?

Надо тебе — шататься полмесяца невесть где, а потом лечи тебя? Женихов — полный поселок, а так в девках и ходишь! — заканчивала внутренняя мама Ристы в её мыслях за секунду до того, как настоящая произнесла то же самое слово в слово.

— Я в твоём возрасте уже Айнор родила! Есть будешь? Пирог на столе!

Сестры поднялись с земли и посмотрели на источник однотипного многолетнего шума, их породивший.

— Мам, у Ристы камешек в волосах! — сообщила Лисса.

«И на душе», — подумала Риста.