Приверженец

Гиэра — красивое имя. Риста плохо училась в школе, но смутно припоминала, что в переводе с древних наречий это означало «гарпия, пикирующая с небес». Гиэрой звали её маму.

Кухня, на которой мама орудовала, занимала почти половину первого этажа — широкая, тёплая, с закопчёнными балками под потолком и длинным столом, потемневшим от многолетних следов от ножей.

Вдоль стен тянулись открытые полки: медные кастрюли соседствовали с керамическими мисками, привезёнными с портовых распродаж, связки сушёных трав свисали рядом с блестящими паровыми клапанами от старой плиты. Стол — дубовый, с резными ножками, купленный в удачный год, — стоял посреди комнаты, и вокруг него теснились разномастные стулья, часть покупные, часть сколоченные из фруктовых ящиков.

На стенах — крючки с половниками, связки чеснока, а между ними — рисунки, приколотые гвоздиками: аккуратные, авторства старшей сестры Айнор, мечтательные акварели Ристы...

Шедевры Лиссы были самые свежие, размашистые, яркие, исполненные мелками, которые привёз друг отца, моряк, с южного рейса.

Кривые корабли, фиолетовые птицы с коронами, отпечатки ладоней в цветной пыли, украшали теперь не только стены, но и дверцы шкафчиков. Кухня выглядела не как логово пикирующей гарпии, а как гнездо её птенцов.

Гарпия накормила дочерей пирогом и теперь расправляла «усики» сине-зелёного радиоприёмника, улыбалась.

— Красивый такой! Где взяла? Подарил кто?

Риста взяла пару секунд на то, чтобы решить, врать или нет, пока ссаживала Лиссу с рук.

Сестра не отлипала от неё с момента встречи и настояла на кормлении с ложки, не смотря на свой солидный, по мнению мамы, возраст. Риста решила не врать: в моменте сработает, а позже — всегда боком выйдет.

— Выменяла у Скалолаза. За десять ящиков из-под ранеток.

Да, полуправда всегда была лучше. Хотя, подари ей этот приёмник кто-то из парней, населяющих холмы пригорода, она бы и не посмотрела на него. Риста замерла от этой странной, мучительной мысли. Она обернулась на маму, которая подключила приёмник к питанию и искала канал.

Да, она бы и не взглянула на него, протяни его бесплатно парень из пригорода. А такое могло произойти! Была парочка ребят, которые готовы были обменять пятнадцать синих марок на благосклонность Ристы. Они бы посчитали это невеликой платой, даже если пришлось копить месяц.

Риста не сразу заметила подозрительное молчание мамы. Та пристально смотрела на среднюю дочь, прищурив глаза.

— Десять ящиков? Риста, я бы сказала, что это много, но... всего-то? За такую вещицу?

— Он залежался, — пожала плечами Риста. — Никто не хотел брать.

— Потому что у людей есть здравый смысл.  А у тебя...

— А у него рога! — радостно перебила Лисса, подпрыгивая перед тумбочкой, с которой на нее глядел приемник. — Смотри, мам! Два рожка! А если их согнуть? Что будет?

Риста, и испуганная задумкой сестры, и благодарная ей, отвлеклась, чтобы выхватить приемник из загребущих ручонок.

— Ну что будет, Риста, что, если согнуть?

— Плакали мои десять синих кристаллических марок, вот что будет! — ляпнула Риста, не подумав.Следующие пять минут мать гоняла Ристу по кухне, хлопая ее полотенцем по ляшкам.

Риста, визжа и хихикая от легкого страха, прижимала к груди приемник и старалась не затоптать Лиссу, которая восприняла происходящее как праздник.

— Я только чуть-чуть кнопочки понажимаю, мам, — сказала Лисса, когда обе женщины заняли стратегические точки кухни, чтобы отдышаться. Риста с ошеломлением осознала, что приемник снова перекочевал в руки в бешеной пятилетки, и та уже подключала его к розетке так, будто делала это каждый день.

— Лисс, оставь пока, мне нужно время, чтоб с ним разобраться...

Лисса щелкнула на три кнопки и приемник в ту же секунду ожил.

Из динамика раздался уже знакомый  голос ведущего:

«... главным новостям культурной жизни столицы. Сенсацией недели, безусловно, стало появление на гастрольной арене цирка «Цитадель Див» артиста, представленного как маг из Баттер-Кхаллса, владеющий множественной ремайей.»

Риста почувствовала, как что-то внутри неё неприятно дрогнуло. Она, как завороженная, побрела к приемнику.

Мама не обратила на это внимания.

— А мы с тобой, дорогая, еще не закончили! Чтобы Скалолаз — и за десять ящиков? Ты меня за дуру держишь?

Риста не ответила. Мама вздохнула и загремела посудой, заглушая слова ведущего, а Лисса завертела круглую кнопку, отчего звук становился то тихим, то громким.

— Мам, там что-то... про моего... про мой цирк, — робко сказала Риста, перехватывая руку сестры. — Дай послушать.

Со стороны коридора донеслось тяжёлое кряхтение, потом скрип колёс по половицам.

— Кто тут кого за дуру держит? — проворчал дед, выкатываясь в проём, придерживая колёса ладонями. — Риста приехать еще не успела, а визг тут такой, как будто порося режут!

Риста с отчаянием обернулась на деда. Ну конечно: хмурый, недовольный, с накинутым на ноги коричневым пледом — знак того, что его мучает фантомная боль в коленях и желание придираться ко всем подряд по самым ничтожным поводам. Как она хотела, чтоб все на минуту оставили ее наедине с передачей!

— Привет, дедуль. Давай послушаем... тут рассказывают...

Дед прищурился.

— Исхудала. Бледная. Кормили вас там?

— Кормили, — быстро ответила Риста, — дед, давай послушаем, там...

Лисса снова потянулась к кнопкам, и выкрутила громкость на полную:

«... и это не говоря о множественной ремайе и происхождении из Баттер-Кхаллса. На цирковой арене! — тут же возмутился приёмник. — Сочетание, которое ещё недавно показалось бы невозможным...»

Дед замер.Его рука, лежавшая на ободе колеса, медленно сжалась.

«Чтобы прокомментировать это событие, в студии сегодня Арнольд Хелбрих, помощник советника при Малом интерпретационном совете Очагов...»

— А если я нажму вот это? — спросила Лисса и уже нажала.

— Не трогай, — одновременно, не своим голосом, рявкнули Риста и дед и ринулись к приемнику.

— Сдурели, что ли, оба? — спросила мама.

Гость в радио ответил спокойно, почти лениво:

«Формулировки в афишах проверены. Насколько мне известно, происхождение артиста подтверждено.»

— Подтверждено?.. — переспросил дед негромко.

«То есть это не мистификация? — продолжал ведущий.Гость вдруг мелодично рассмеялся:— От цирка, безусловно, можно ожидать эффектной подачи. Да еще и в преддверии праздничного тура! «Цитадель Див» — единственный гастролирующий коллектив в Очаге, располагающий собственным железнодорожным составом. И, насколько известно, единственный, чьи передвижения неоднократно становились предметом служебных разбирательств в связи с нарушениями графика движения поездов.»

— О чем это он? — прошептал дед растерянно, почти по-детски, нагнувшись к орущему динамику.

— Деда, слушай! Это про мой цирк! — взволнованно ответила Риста, которая сама пока ничего понять не могла.

«На прошлой неделе в канцелярии Малого интерпретационного совета действительно циркулировали слухи о том, что лицо, обладающее множественной метаморфической ремайей Батер-Кхаллса, намерено выйти на публичную арену. — Сообщил динамик. — Признаться, я отнёсся к этим сообщениям как к очередному витку рекламной кампании. Подобное сочетание казалось... маловероятным.»

— Да что этот сукин сын несет! — прохрипел дед, стукнул кулаком по ручке кресла и закашлялся.

Риста пораженно уставилась на него, а потом покосилась на мать. Гиэра стояла с недовольным прищуром, облокотившись спиной на кухонный шкафчик и поигрывая полотенцем в руке. Она терпеть не могла, когда дедуля начинал нервничать.

«Однако в настоящий момент происхождение артиста подтверждено официально. И потому вынужден констатировать: маг Баттер-Кхаллса, ключевой приверженец с множественной ремайей, действительно выступает в составе цирковой труппы. Такова установленная реальность.»

Дед резко вскинул голову.

— Что он сказал?

В кухне стало тихо.

— Пап, — раздражённо начала мама, — опять ты со своими... я же тебе говорю: поел бы пирог, настроение сразу...

— Что он только что сказал? — голос деда сорвался, стал неожиданно громким.

Лисса испуганно убрала руки от приёмника.

— Это про нашего нового артиста, — дрожащим от волнения голосом сказала Риста. — Давайте дослушаем! Ну пожалуйста! Это про мой цирк, где я работаю!

Мать медленно пошла в их сторону, как будто решая, выкинуть ей приемник в окно, или на этот раз просто выключить.

«Но, господин Хелбрих, простите за прямоту... общеизвестно, что маги Баттер-Кхаллса не участвуют в публичной жизни подобным образом. Их деятельность, скажем так, иного характера...»

— Переключи, — резко сказала мама. — Лисса, переключи немедленно.

— Не смей! — гаркнул дед так, что Лисса вздрогнула и попятилась.Колёса заскрипели — он толкнул кресло вперёд, почти вплотную к тумбочке, где стоял приёмник.

— Уйди, — сказал он дочери уже тише, но так, что ослушаться было невозможно. — Я слушаю.

Ведущий выдержал паузу:

«Удивительно... Приверженец, который должен был быть воином, выходит развлекать публику. Может ли это быть намёком на мирную линию Очага? Или нам всё же не стоит расслабляться?»

Риста затаила дыхание. Ей пришла в голову мысль, что ведущий и гость программы соревнуются в том, чтоб разбавить речь странными словами так, чтоб стало совсем непонятно.

В эфире раздался длинный вдох.

«В случае Баттер-Кхаллса я бы рекомендовал всегда выбирать второе, — спокойно сказал эксперт.

— Второе... то есть наблюдать внимательно? — уточнил ведущий.

— Именно, — ответил эксперт. — Появление ключевого приверженца с множественной ремайей на публичной арене... Признаться, я не могу припомнить прецедент.

— Но все-таки могли бы мы как-то объяснить его появление?

— Бессилен ответить на этот вопрос! — рассмеялся эксперт. — Теряюсь в догадках. Приверженцы Очага обычно действуют скрытно, строго в рамках своей миссии, редко выходя на свет. До сегодняшнего дня мы их просто не видели. О них могут поведать разве что ветераны военных действий, да и те видели их только в условиях, совершенно не располагающих к наблюдению.

— А что мы знаем конкретно об этом артисте-приверженце? — продолжил ведущий. — Что он из себя представляет?

— Честно говоря, — сказал эксперт, тихо смеясь, — я чувствую себя здесь абсолютно бесполезным. Я пришёл поделиться своим недоумением... но толком ничего не могу рассказать. Всё, что мы знаем о нём, — это его творческий псевдоним.

— С чем может быть связана такая скрытность?

— Вероятно, с нежеланием Хранителя Очага, к семейству которого принадлежит артист, раскрывать мотивы своих поступков. Да-да, не удивляйтесь, дорогой друг! Я в самом деле полагаю, что артист состоит в близком родстве с одним из Хранителей, иначе как еще объяснить его множественную ремайю? В прошедшем выступлении он продемонстрировал сразу три удивительных метаморфозы, превратившись в ящерицу, птицу и кошку, если я не ошибаюсь. Могу только позавидовать администрации цирка, которая до сих пор располагала двумя престарелыми «крокодилами», лишенными поддержки Очага и способными держать свою форму лишь три секунды. Теперь билеты будут раскупаться в тридорого еще до официального анонса, готов поспорить!

— Ох, вот оно как!  — ведущий сделал паузу. — Вы бы пошли на его выступление?

— Лично я бы купил билет только чтобы посмотреть на него, — сказал эксперт с лёгкой иронией. — Кстати, выглядит весьма экстравагантно. Вы видели последние фотографии? Две длинные сине-зелёные косы почти до пола. Скажу прямо: даже мельком наблюдать ключевого приверженца — событие. Так что, призываю радиослушателей оставить ненужную панику, все равно ничего не известно. Предлагаю мыслить в позитивном ключе: вероятно, Батер-Кхаллс захотел подарить нам праздник.

— Батер-Кхаллс и праздник? Какой-то нонсенс,  — вздохнул ведущий.

— Сложно описать иначе. Можно лишь наблюдать, фиксировать факты и ждать развития. Не стоит строить предположений о смене политики или ждать, что завтра все воины Баттер-Кхаллса станут цирковыми артистами. Но факт остаётся фактом: ключевой приверженец теперь на арене, и это — ситуация, за которой стоит следить».

Ведущий и эксперт одновременно замолчали.

Из динамика мягко потекла музыка — ровная, с лёгким медным переливом, как будто кто-то перебирал латунные струны. Голос диктора вернулся, бодрый и чуть ускоренный:

«Не переключайтесь. Через несколько минут — разбор резонансного происшествия во время циркового выступления. Девушка, прорвавшаяся к артисту, оказалась на грани гибели после падения с высоты. Спасение в последнюю секунду — совпадение или демонстрация силы? Мы поговорим с офицером конной полиции, принимавшим участие в задержании, и услышим комментарий самой скандалистки. Подробности — далее».

— Что там у вас происходит, в этом вашем цирке! — проворчала мама очень недовольно. А потом задала странный вопрос, — Риста, это ведь не ты была?

— Ну что за глупости, мам! Нет, конечно!  — возмутилась Риста, с удивлением наблюдая у себя в груди учащенное, как от наглой лжи, сердцебиение.

Музыка усилилась на долю секунды. И вдруг приёмник ударил звуком — низким, искусственно углублённым, совсем не похожим на прежний человеческий тембр:

«РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА!»

Риста, мама и Лисса одновременно вздрогнули.

Дед накрыл ладонью решётку динамика, а Лисса поспешно нажала кнопку, которую трогала до этого. Приёмник мягко откликнулся и неожиданно бархатным мужским голосом сообщил:

«Произвожу повтор последней записи».

После короткого щелчка кухню снова наполнил голос Арнольда Хелбриха:

«Формулировки в афишах проверены. Насколько мне известно, происхождение артиста подтверждено».

Мама резко выдернула вилку из розетки. Голос оборвался посередине дыхания.

— Запись есть, бог ты мой, как удобно! — дед засмеялся. — Ристочка, я его у тебя позаимствую...Риста смотрела то на маму, то на сестру.

Если бы сейчас можно было пропустить их эмоции через кристаллические сифоны, получился бы самый противоречивый кристалл в её жизни: мутный, с переливами восторга и плотным слоем раздражения.

— Деда, а что такое батекхалс? А римая? А пре- пре- прецентндент?Риста перевела взгляд с сестры на маму и почти кожей почувствовала, что в этом воображаемом кристалле раздражение перекрыло бы всё остальное.

— Риста, — сказал дед, — расскажи девчуле, что такое Баттер-Кхаллс, и только попробуй сказать, что ты меня все эти годы не слушала!

Кулак стукнул по ободку кресла. Колесо коротко скрипнуло.

Риста открыла рот.

Мама шагнула вперёд и закрыла Лиссе уши ладонями.

— Не при ребёнке.

К счастью, Лиссу заинтересовало самое безобидное слово:

— Мам, ну что такое прецентндент, ну что?

— Пре-це-дент, — процедила мама. — Господи...

Она посмотрела на приёмник так, будто действительно собиралась вынести его на помойку.

— Уберу его с глаз долой. Отец, ты пирог доел? Я старалась. Ужинать скоро, а ты ещё не обедал.Она потянула Лиссу к двери.

— Ну мам! Ну что такое прецентндент!

— Потом!

Когда их стихли в коридоре, дед посмотрел на Ристу:

— Ну?

Риста растерянно потупилась. В её голове всё ещё звучало:

«Купил бы билет только чтобы посмотреть на него».

Душу ее тревожил взгляд черных, колючих глаз, мерцающие сине-зелёные косы почти до пола.Риста сглотнула.

— Баттер-Кхаллс — это... — начала она.

И подумала, что, возможно, зря прогуливала уроки в школе и отмахивалась от дедовой болтовни. Это странное сочетание звуков она слышала от него постоянно, интуитивно понимая, что речь идет о чем-то сильном, властном... магическом.

— Батер-Кхаллс  — это Очаг. Очаг  — это, ну, что-то вроде правительства, — сказала Риста.

— Правительство, правительство... — дед покривился. — Очаг — это старый маразматик. Конкретно наш — так уж точно.

Риста удивилась, но сразу подумала, что сейчас какой-то другой старый маразматик начнёт ей рассказывать лекцию про политику, географию и еще черт знает что.

Её внимание, как и у Лиссы, было сковано всего одним словом.

— А приверженец — это кто? — быстро спросила она. — Сам-то знаешь?

Дед молча постучал пальцами по ободку колеса своего кресла. Потом медленно сказал:

— Приверженцы — это для бумаг. Для тех, кто любит, чтобы всё звучало прилично...Он помолчал ещё, как будто опасаясь, что кто-то услышит, и добавил:

— Мы их звали сожжёнными.

По телу Ристы пробежал холодок. Она слышала от деда массу страшных военных историй, где фигурировало сжигание заживо. Но слово «сожжённые», да еще и в таком странном контексте, прозвучало впервые.

— Почему? — спросила она тихо.

Дед промолчал. И это молчание поразило Ристу: деда обычно заткнуть невозможно! Риста всегда стыдилась, что ей неинтересно. Она каждый день год от года обещала себе, что однажды сядет напротив деда и  подробно его расспросит. Теперь она подтащила кухонный стул от обеденного стола, села напротив, положив локти на колени, пристально уставилась на деда, а дед все молчал.

Он будто вспоминал, глаза бегали туда-сюда, как если бы он читал текст.

— Ну что, — наконец сказала Риста, — ты видел их? Видел этих, как там их... приверженцев? Как по радио говорили? Ты же был пехотинцем, мельком видел!

Со второго этажа донесся шум: Лисса вскрикнула что-то пискляво, а мама ответила:

— Да я сама не знаю, что такое прецедент! Оставь меня в покое!

Дед морщился, потом сказал:

— Поехали в сад, Риста. Может, там я смогу тебе что-то рассказать. А здесь... шумновато, поняла?

И они вышли. Дед всегда говорил «поехали», будто у всех вместо ног колёса. Риста шла следом, тело клокотало от нетерпения: вот-вот она услышит что-то такое, что никогда не звучало в стенах дома, и потому, наверное, их следовало покинуть, спрятавшись в саду. Напряженные плечи Ристы обдул весенний ветерок, а на щеки легли лучи уже теплого весеннего солнца. В животе, однако, ворочалось что-то холодное — в нелепом соседстве с маминым пирогом.

Вскоре их обступила пестрая толпа шпионов — клумбы маминых цветов, шелестящие листьями. За несколькими плодовыми деревьями спряталась импровизированная летняя кухня под соломенным навесом — дед называл её полевой. В центре её стояла печка-буржуйка, на старых шкафчиках ютились жестяные кружки и кофейные ложки. Риста отчего-то вспомнила купе ведьмы Айсулу и пришла к выводу, что дедова кухня на него похожа по своей сути: это было место деда, которое формально не принадлежало только ему, однако по факту без приглашения сюда никто соваться не смел.

Дед любил здесь кофе, и Риста готова была исполнить ритуал, прежде чем услышать что-то по-настоящему интересное.

— Кофию нам налей, — сказал дед.Они сели за маленький столик, окруженный тремя криво сколоченными стульями. В их чашках клубился пар. Риста ненавидела кофе без молока, но сейчас не побежала бы за ним под страхом смертной казни. Дед смотрел на полёт мелких птиц в саду, выдерживая драматичную паузу.

Риста вдруг представила — всего на секунду — что вот, приходят они с дедом на кухню, а здесь, откуда ни возьмись, сидит Лавр. Тоже смотрит на птиц с безмятежной улыбкой в одних только уголках губ, а в глазах — прохлада и отрешенность.

Девушка даже на секунду почувствовала его присутствие, словно оно было реально. Вот, по ее рукам побежали мурашки, а Лавр плавно перевел взгляд на ее лицо...

— Помнишь историю про ведьму? — внезапно выпалил дед, поводя плечами и украдкой косясь на пустой стул, на котрый уставилась Риста. — Как мы её называли... Ту самую, которой голову оторвали.

— Деда, тысячу раз ты мне про это рассказывал, — разочарованно всплеснула руками Риста. — Я думала, ты мне про приверженцев что-то скажешь!

Дед улыбнулся, тихо кивнул.— Ну, помнишь, — сказал он, — мы стояли, сдвинуться с места не могли. Магия у неё была мощная...

Риста быстро перебила:

— Да, да, да... А потом пришёл этот человек с зелёной косой...

Риста вдруг осеклась. Замолчала и снова пораженно уставилась на пустой стул. Да, эту историю она слышала тысячи раз с самого детства. Дед со своим боевым отрядом выкуривал ведьму из заброшенной мельницы, где она спряталась. Но силы ведьмы держали бойцов невидимыми путами. И вот, когда казалось, что так они и врастут в землю, покрывшись мхом, появляется человек с зеленой косой, на которого чары не действуют. Он выволакивает ведьму за волосы и голыми руками отрывает ей голову.

Ристе всегда казалось странным, почему коса — зеленая, а не, к примеру, красная от крови, и зачем он нес с собой косу, если потом оторвал руками, а не отсек ею ведьме голову. Она всегда представляла у мага косу, похожую на ту, которая для травы.

И только теперь она поняла.

«Зеленая коса до пола» — это про волосы.

Дед потупился, глаза блестели:

— Было кое-что, чего я никому никогда не рассказывал. Страшно. Скажут, крыша потекла на старости лет. Поверить могут только те, кто там был.

Он замолчал, потом тихо заговорил, как будто с собой:

— Мельница эта... черт бы ее побрал. Жуткое место, покинутое в военное время. Старая, трухлявая. Колесо в нескольких местах перебито, только вода где-то слабо журчит. Дверь в нее приоткрыта, на ветру поскрипывает, внутри — темнота, снаружи — смеркается. Мы подбирались к ней тихо. Потом кто-то из нас засмеялся. Не смешливо, а так, будто щекочут его изнутри. Один из нас вдруг заговорил о том, как отец его ремнём гонял, другой вдруг решил, что я у него деньги украл. Я сам уже не понимал, зачем пришёл. Я не знаю, как объяснить. Колдовство ее мысли сковывало, а не ноги.

Они помолчали. Риста, все еще не в силах переварить осознание про косу, пыталась понять, почему оно ее так пугает. И не понимала.

— Даже хмельная вода так не бьёт, — сказал дед, — будто в кровь что-то влили, за секунду. Я не бегал. Не орал. Я просто стоял... и вдруг подумал: а если всё, что я делаю, зря? — продолжал дед. — Вся моя жизнь пустая, и я ничего не повидал, и вдруг однажды — раз! — да так и помру, несчастный, жизни не видевший. Никогда таких мыслей не было, а тут тоска нашла, хоть в петлю прыгай.

— Та ведьма — тоже «приверженец» называется?

— Да каким местом ты меня слушала все эти годы! — внезапно разъярился дед, вмиг выпадая из тягостного марева воспоминаний. Риста с досадой прикусила язык. — Приверженцы были на нашей стороне! Наши они, очаговые. Правительственные, если хошь. От ведьм таких нас защищали.

— Да кто она, ведьма эта?

— Черт ее, Риста, знает! Наверху про неё писали «наводчица», — сказал дед, — а мы её «туманницей» звали. Голова мутнела. Один полевой лагерь подрался сам с собою, да так, что и враг бы не смог их всех перерезать. То ведьма наколдовала. В другом лагере старший по службе застрелил товарища. И столько таких случаев было! В конце концов, к каждому пехотному отряду стали прикреплять по сожженному. Приверженцу, как ты скажешь.

Риста нахмурилась:

— А что ж в них такого? Чего вы их так называли? Твой человек с косой — он как-то вел себя странно? Или шрамы были от ожогов? Ты вообще с темы на темы, деда, перескакиваешь! Расскажи про приверженца!

— Да, — сказал дед, — да он... другой был. Не как мы. Но как же тебе объяснить-то? Никогда сам не начинал разговор, если к нему не подойдёшь — ответит, а внутри — ничего нет. Никаких эмоций. И вот ты скажешь: с темы опять прыгаю, а я скажу, что кроме как историей про ведьму, не могу никак про него тебе объяснить толком.

Он сделал паузу.

— Мы шли за Туманницей, след привёл нас к заброшенной мельнице. Колесо стояло, вода текла вяло, пахло гнилым зерном, сыростью. И вдруг — колёсо повернулось, вода ударилась, мельница ожила. Моргнёшь — и всё стоит. Мы не могли сдвинуться с места, потом ни с того ни с сего друг с дружкой ругаться начали. Нас — целый отряд взрослых вояк, а  там — одна женщина. Она могла заставить нас убить друг друга.

Дед вдруг нагнулся и взял Ристу за руки:

— И вот он появился. Человек с зелёной косой. Держал её за волосы. Туманница, старуха, сморщенная... Мы её представляли красавицей. Не красотой, оказывается, она с ума мужиков сводила... и вот, когда он выволок ее из мельницы, на секунду наши с ней взгляды встретились, и марево колдовское схлынуло. Тогда я вдруг понял: она — человек, а он — нечто иное. Холодное, недоступное для эмоций. Именно поэтому он был неуязвим.

Дед на секунду выпустил её ладонь, потёр переносицу.

— Видно было... не в тот день. Раньше. В лагере. По тому, как он ходил, как сидел у костра. Словно всё вокруг — не про него. — Дед нахмурился. — Не человек он. Не своими мыслями думает.

Он замолчал, явно злясь на собственную беспомощность.

— Холодный. Не как зверь — зверь живой. И даже не как ведьма. Та хоть специально страх на нас гнала, тоску. Понимала, что делает. Хотела. А этот... — дед покачал головой. — Этот будто не хотел ничего. Совсем. Ни злости, ни радости. Как механизм. Как если бы внутри только приказ — и всё.

Риста осторожно высвободила одну руку.

— Идеальный солдат? — предположила она.

Дед хмыкнул:

— Может. Только от этого не легче.

Он вдруг усмехнулся, плечи его расслабились.

— Потому и брехня всё, что по радио болтали. Чо они знают-то сами? Не может Очаг позволить своему элитному воину так позориться, толпу развлекать. Никто из них не станет на потеху плясать. — Он прищурился. — Расскажи-ка мне лучше, что там у вас за зеленокосый. Наверное, просто имитирует приверженца, чтоб внимания побольше.

Риста кивнула слишком быстро.

— Да, деда. Он артист. Выглядит необычно — вот и всё. Публика от него в восторге. И наши к нему тянутся. Улыбается он. Живой совершенно. Так что глупости это всё.

Она улыбнулась тоже — старательно.Конечно. В маминых глазах её работа в цирковом поезде и так была затянувшейся дуростью, блажью, которая должна «пройти с возрастом». А если ещё и про приверженцев начнут шептаться — тогда проблем не оберёшься.

— Правда, деда. Всё с ним в порядке.

Дед смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно.Улыбка медленно сползла с его лица.

И только теперь Риста поняла, что всё это время щёки у неё горели, а взгляд метался — к траве, к рукам, куда угодно, только не на него.

— Да как тебе объяснить... — дед резко выдохнул. — Я и сам не знаю, как объяснить. В том-то и дело, что притворяться так, что ты им поверишь, они вполне в состоянии. Очень даже.

Он наклонился ближе.

— А потом приглядись внимательнее... — голос его стал жёстким. — Не человек он. Нисколько.

— Ну и что? — Риста резко вскинула голову. — Что он мне сделает? И вообще... — голос её стал громче, резче, чем она рассчитывала. — Сколько лет прошло со времён войны? Может, всё давно изменилось. Может, сейчас всё по-другому. И зачем мы вообще об этом говорим? Подумаешь, какая разница — приверженец он или нет.

Слова вылетели колючими, почти сердитыми.

Дед удивлённо моргнул.

— Эй, — сказал он мягче. — Ты чего завелась? Я ж не к тому. Расслабься. Работай себе спокойно, делай, что там от тебя требуется.

Он откинулся назад, вздохнул.

— Просто приглядывай за ним. Повнимательнее. Хотя... — дед нахмурился. — И с этим поосторожнее. Странно это — иметь дело с человеком, который не смеётся над шуткой, пока ты на него не посмотришь: смеётся он или нет.Он почесал щёку, словно сам не знал, как лучше сформулировать.

— Да и вообще, не переживай. Если он и вправду приверженец, то пришёл с какой-то своей целью. И цель эта точно не проводница из циркового поезда. Такие не размениваются. Не их уровень. Так что не лезь. Лишний раз к себе внимания не привлекай. Сама с ним не заговаривай. И если он приверженец — ты с ним не заговоришь, и он с тобой тоже.. Воздуха вдруг стало мало. Риста задохнулась.

— Ты чего? — дед подался вперед.

Она вспомнила, как в первый же вечер ввалилась к нему в купе. Как через несколько минут повалила его на пол. Как дёрнула за зелёные косы..

Риста обнаружила, что стоит. Что стул с глухим скрипом отъехал назад. Что пальцы её мёртвой хваткой вцепились в резную спинку. В безнадежной попытке удержаться от падения в кипяток мучительного стыда.

— Риста! — дед всплеснул руками. — Ты что? С ним уже... разговаривала?Ей казалось, что всё произошедшее написано у неё на лице крупными неровными буквами.

— Ну да, мы немного пообщались, и вообще-то очень... — она запнулась, глаза бегали, подбирая слова. — Ну хорошо... как будто это было живое... взаимодействие.

Она вздохнула и добавила с ноткой странной жалобной честности:

— Сейчас я подумала... — она запнулась, дыхание соскользнуло в шепот. — А что, если всё то время я разговаривала с пустым стулом? Как сумасшедшая! И тогда, тогда надо мной просто смеялись, показывали пальцем.

На мгновение повисла тишина. А потом лицо деда осветилось — неожиданно, как солнце после затяжного дождя. Он дернулся, будто совсем забыл, что не может встать, дрожащими руками нащупал ободки колёс, резко подтянулся к Ристе и с силой схватил её руку, потряс в жесте восторженного поздравления.

— Да, да, вот оно! — сказал он с сияющей улыбкой. — Я сам не мог подобрать слова, а у тебя голова свежая, молодая. Ты молодец. Вот именно это я и хотел сказать. Ха! Как пустой стул, на котором никто не сидел. Надо же!

Риста замерла в рукопожатии, чувствуя, что дед её не понял. И, наверное, это даже хорошо. В глубину этого непонимания проваливаться она не готова: там, внизу, кипит стыд — чёрная, страшная пропасть, в которую не хочется смотреть.

Дед, словно замечая её напряжение, наклонился ближе, тихо, почти шёпотом:

— Так о чём вы с ним говорили? Расскажи, мне интересны все подробности.

Риста не успела придумать, что соврать, как до неё донёсся шум: шаги по каменной дорожке, голоса.

— Ой... — с облегчением проговорила она, мгновенно отстраняясь от деда. — Наши пришли. Всё, надо встречать... Давай потом, хорошо?

Дед прислушался.

— Явились, — он поморщился, признавая досадность поменять . Потом его рот расползся в зловредной старческой ухмылке. Он ткнул пальцем Ристу в бок, — Слушай! Уже ругаются! Поехали!