Искомое найдено

Риста дернулась, как от резкого щелчка по носу, и спиной врезалась в дверь. Дерево глухо ухнуло.

— Ой... я... разбудила? Простите, пожалуйста! Я не знала, я тут ищу кое-что... Извините! Наверное, пойду?

Слова выплеснулись пулемётной очередью.

Лавр молчал. Он не двигался, только смотрел на неё тем самым спокойным, изучающим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Его коса, свисавшая с кровати, по-прежнему мерно и невозмутимо покачивалась в такт стуку колёс. Так это что, не парик? — мелькнула в панике абсолютно неуместная мысль. Уйти так же глупо, как и ввалилась? Да, очевидно. И благо, её уволят за потерю кристалла, и она больше никогда не увидит этого Лавра. Будет только вспоминать, сжигаемая стыдом, эту неловкую сцену многие годы после. И только в старости, может, найдёт в себе силы посмотреть на всё иронично и со смехом рассказывать внукам.

Да! Так она и поступит.

Девушка резко развернулась к двери, ощупывая гладкое резное дерево. Ни ручки, ни защёлки. Потянула. Не поддается. Ключ! Сунула руку в карман, нащупала. Но где тут скважина? Она поводила ключом по стене, по резьбе медведя — ничего.

Осознание накрыло: она не только опозорилась, но и застряла. Последней миссией в этом цирке будет изощрённая месть поганой ведьме.

Со стороны кровати послышался шорох. Риста обернулась и сунула ключ в карман.

Лавр сел на краю, опустив ноги на пол. Он положил локти на колени, и обе его косы болтались в такт качке. Он вздохнул. Пауза растянулась, наполненная только гулом поезда.

— Чаю? — спросил он наконец, голос был низким, без следов сна.

Они сидели за грубым столом. Лавр наливал пахучую травяную водицу в маленькие глиняные чашки, покрытые потрескавшейся глазурью с этническим орнаментом, стоящие на странных треугольных блюдцах. Риста почти была уверена, что это не чайные пары, а ведьмин ритуальный реквизит. Мстительно надеялась, что он теперь непригоден.

— Так что ты искала? — спросил он, отодвигая к ней чашку.

Риста мялась. Она его не знала. И не знала, как на него смотреть, чтобы не пялиться. Голос пару раз дал петуха у двери, и теперь она стеснялась его подать.

— Да так... одну штучку. Неважно.

Лавр поднял бровь: неважно, мол, как же. Явно не верил.

— Я тоже кое-что потерял, — сказал он. — Если найдёшь такую вот небольшую коробку розовыми блёстками... — он сложил ладони, показывая размер.

Риста смотрела на его руки. На те самые руки, что подхватывали летящую вниз девушку. И почему-то в этом воспоминании, всего на секунду, она увидела себя. Поджала губы, отвела взгляд. И вдруг заметила на одной из полок, уставленной крынками и лисьими черепами, блестящий предмет. Коробочку. Розовую.

Она подскочила с табурета и, с не свойственной ей ловкостью, в два шага оказалась у полки, подпрыгнула и сняла её.

— Эта? — протянула она Лавру.

Тот оживился.

— Да! Она!

Впервые на его лице проступила яркая эмоция — и это, кажется, было счастье. Облегчение. Риста смотрела на его сияющие глаза, ощущала под пальцами цепкие блёстки, которые наверняка останутся на руках, и тоже почувствовала странное счастье. Ком в груди, шар в горле. Щёки горели. Какая же дура! Сейчас еще разревись!

Лавр пошарил рукой под столом, нашел обычное оцинкованное мусорное ведро и протянул его Ристе.

— Выкидывай.

Риста растерянно опустила коробочку в гору конфетных фантиков с двумя банановыми шкурками. Вопрос «почему» застрял в горле. Она смотрела, как коробка падает, поднимая сноп розовых искр. Если честно, она просто жуткая. Кто-то склеил её вручную, из плотной, дорогой бумаги с бархатистой фактурой, но неровно, по детской выкройке. Блёстки были насыпаны густо и кучно местами, а кое-где проглядывал голый, заляпанный клеем картон. На крышке, выведенной неровным, надавленным почерком, красовалась надпись: «моей пламенной лю...»

Лавр резко убрал ведро под стол.

Потом повернулся, достал из-под раковины белое поездное полотенце с вышитой эмблемой цирка, окатил его кипятком из чайника и протянул Ристе.

Та посмотрела на руки: и правда усыпаны блёстками, словно она обнималась с аниматором на дне рождения пятилетней девочки. Она вытерла руки и бросила полотенце в ведро. Все равно его стирать. Все равно все ведра, мусор, потерянный реквизит и вагонные туалеты — всё мыть, выносить и ставить на место. И полотенца — в стирку. А блёстками не удивишь цирковых прачек.

— Страшненькая коробочка, — сказала Риста, сама не зная, зачем.

Лавр улыбнулся и сделал глоток из чашки. Поморщился:

— Ты прости, не умею его заваривать. Ведьмин чай. Горьковатый. Конфетой закусывай.

На столе стояла плетёная корзина, доверху наполненная разномастными конфетами, угощениями в пёстрых фантиках, восточными сладостями в прозрачной обёртке. Большая куча, будто высыпанная из десятка разных наборов.

Риста тут же, чтобы заглушить неловкость, сделала большой глоток горького чая и сунула в рот первую попавшуюся конфету из корзины — липкую, тягучую, ядовито-розовую.

— Так что ты, говоришь, потеряла?

В эту секунду Ристу накрыло. Мощнейший удар кислотой и искусственной клубникой по всем вкусовым рецепторам. Защипало в глазах, ударило в нос. Физиономия сама собой скорчилась в гримасу чистого ужаса.

И до того как успела подумать, она, давясь, выдавила:— Кристаааал!

Потом поперхнулась слюной. Да ё-моё, ты ему ещё скажи, что это его кристалл, с выступлением!

«Я его, кстати, подглядела. За это могут уволить, ты знаешь? Не за потерю кристалла, конечно, за это, наверное, вообще смертная казнь. За подглядывание! За тобой!»

Всё ему расскажи, дура.

Лавр, не меняясь в лице, разбавил её чай водой из кувшина.— На, запей. Кристалл, говоришь. Айсулу сперла?

Риста, всё ещё морщась от кислоты во рту, кивнула.

— Да, но не знаю, зачем. У меня теперь большие проблемы.

Лавр вздохнул.

— Тот розовый картонный блестящий монстр тоже ей приглянулся. Мы разбирали дары наших зрителей. Эта коробка — от одной безмозглой дуры, которая после вчерашнего выступления будет сниться мне в самых страшных кошмарах. В мешке лежала — все остальные коробки мажутся теперь. Всё пришлось выкинуть, конфеты высыпали. Саму эту гадость я бы даже в руки не брал. Искал тряпку, чем ухватиться.

Он замолчал, сделал ещё глоток чая. Риста подумала, что, наверное, знает, от кого та коробка. Она спросила:

— А что с ней потом было?

Лавр оторвал печальный взгляд от окна:

— А? Да что. Сдали конному патрулю. Эта дура на арену выскочила. Ты, наверное, уже слышала?

Ристу обожгла волна стыда: не только слышала, но и видела. Поспешила исправить:

— Нет, я про... с коробкой!

— А, — Лавр махнул рукой. — Я возвращаюсь со своей старой футболкой. Хотел её прихватить — да вместе с коробкой и выбросить. Смотрю: Айсулу с ней сидит, ногтём блёстки ковыряет. И ржёт надо мной. Говорит — «это будет звездой моей коллекции». Хлоп — и исчезла коробка. — Он посмотрел на Ристу прямо. — С твоим кристаллом так же было?

Риста кивнула.

Лавр усмехнулся:

— Ведьма та — клептоманка. Ты посмотри, сколько тут барахла. — Он обвёл рукой комнату, заставленную диковинками. — Тащит всё, что плохо лежит. Но её магия... нестабильна. Если кристалл просто исчез в воздухе, то скоро он где-нибудь материализуется. Смотри в оба.

Слова обнадёжили. Ведь если кристалл способен появиться где угодно, то, может, и не попадётся сразу на глаза Мирре? Позор, казалось, пережить возможно. А работу... Риста обожала эту работу! Где ещё, с её неоконченным из-за бедности образованием, она найдёт такое — чтобы и туалеты мыть, и чтобы было так интересно? Мысль металась: где появится кристалл? В одной из крынок на полках? Там, где исчез — в их купе? Или в проходной, чтобы утром об него Борислав споткнулся или спер клоун?

Нервы не выдержали. Риста вскочила из-за стола, завертела головой, вглядываясь в каждый угол. Зубы всё ещё ломило от кислой конфеты, которая умудрилась оказаться ещё и с приторно-сладким, липучим послевкусием. И вдруг полки, крынки, всё купе — поплыло. Размылось, перевернулось и разом куда-то ухнуло.

Голова Ристы мотнулась назад с такой силой, что хрустнула шея. Пол ударил в спину. Воздух вышибло из лёгких. Пространство перед взглядом медленно прояснилось, являя лицо Лавра, склонившееся над ней. В его глазах было чистое, неподдельное удивление.

— Феноменально, — пробормотал он. — День падающих женщин. Что с тобой?

Риста открыла рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что язык не слушается. Он стал огромным, одеревеневшим, щипал по краям и безвольно лежал во рту. А приторная сладость нарастала, жгла жаром нёбо, пробиралась в носоглотку и уже тонкими, сладкими иглами проникала в лёгкие. Риста закашлялась, и сама испугалась хриплого, булькающего звука, вырвавшегося из её горла.

— Ну ничего себе... Эй!

Лавр схватил её под лопатки, не давая распластаться на полу. Его пальцы впились в ткань рабочего комбинезона.

— Ты сядь. Сядь!

Но её тело было ватным, непослушным мешком. Лавр подхватил её под спину и под коленки, оттащил от центра комнаты и прислонил к кровати, к грубой шкуре. Риста чувствовала каждый отдельный волосок медвежьего меха сквозь ткань — он царапался, щекотал и впивался в кожу.

— Ты меня слышишь? Эй? Говорить можешь?

Риста снова закашлялась, и на этот раз кашель перешёл в спазматическую дрожь. По всему телу нарастал страшный, колющий зуд, будто под кожу насыпали раскалённых иголок. По спине, прислонённой к шкурам, метались волны ледяных мурашек. Сладкое послевкусие во рту стало таким густым, что её начало подташнивать.

Испуганное лицо Лавра плыло в тумане, то приближаясь, то отдаляясь, то раздваиваясь.

Кожа превратилась в оголённый нерв. И этот нерв тонко звенел от каждого прикосновения: от щекочущего затылок медвежьего меха, от ставшей вдруг невыносимо грубой и колючей ткани комбинезона, от руки Лавра, которая сейчас прижималась к её щеке, проверяя жар.

— Эй, эй? Ты меня слышишь? Лекаря? — Его голос звучал приглушённо, сквозь нарастающий звон в ушах. — В этом... этом чертовом поезде есть купе лекаря? Ты должна знать! Давай! Кивни или мотни головой.

Риста понимала каждое его слово по отдельности. «Лекарь». «Кивни». «Голова». Но собрать их вместе и сообразить, чего он от неё хочет, она не могла. Что он хочет? А что... хочет она?

Его ладонь. Тёплая. Он... красивый.

И вдруг её тело, такое непослушное и безвольное секунду назад, потянулось  как растение к солнцу — всем существом, лучом, слепо и неумолимо, за этой последней, горячей мыслью. Взгляд Лавра, его тёмные, расширенные от тревоги глаза, заполнили всё обозримое пространство, стали всем миром.

Рука. Его. Тёплая. Просто... ещё. Дай. Дай. Дай.

Она потёрлась щекой о его ладонь, как кошка. Потом попыталась впечататься, вмуроваться в него всем телом, чтобы стряхнуть ползущий изнутри зуд. Ей нужно было поделиться сладостью, что жгла рот, укусить, расстегнуть, потрогать, отпихнуть его руку, которая только мешала...

— Эй! Ха-ха! Ничего себе... пффф... мммм...

Она его поцеловала. Он её бесил. Зачем он что-то говорит? Разве она сейчас хочет с ним разговаривать?!

Он вывернул голову, глотнув воздуха.

— Ты вообще-то даже мне не представилась! — безнадёжно пошутил он, и иронию в его голосе прорезала легкая паника.

Они почти дрались на полу. Риста — сверху, ошеломлённый Лавр — снизу. Он пытался перехватить её руки, но Риста казалась себе метаморфом-ужом. Её тело — раскалённая, упругая змея, его не поймать, оно стало юрким и проворным. Она какое-то время с упоением целовала его, не чувствуя в ответ ничего, кроме растерянной неподвижности.

Потом её пальцы, скользящие по полу, нащупали разметавшиеся по ковру косы. Она схватила их у основания и дёрнула.

Лавр замычал — низко, по-звериному — и выгнулся всем телом, оторвав лопатки от пола.

Риста, распластанная на нём, привстала на колени, следуя за его лицом, и углубила поцелуй, теперь уже чувствуя, как его губы наконец начинают отвечать — сдавленно, с тем же изумлением.

Его секундная покорность усыпила бдительность. Вечность ли плыла Риста на волнах долгожданного наслаждения, или лишь мгновение — знали лишь лисьи черепа на полке ведьмы.

Лавр вывернулся из-под неё, сдёрнул с кровати тяжёлый плед и быстрыми, точными движениями, туго, как паук мотылька, закутал им Ристу, спеленав её руки вдоль тела.

Он подхватил свёрток и закинул его на кровать Айсулу. Риста сначала выгибалась, пытаясь вывернуться из колючего шерстяного плена, шипела и издавала какие-то нечленораздельные звуки протеста. Лавр накрыл её рот ладонью.

Самое время лизнуть, — промелькнуло в её затуманенном сознании. Но мысль показалась вдруг детской и глупой, как игра в догонялки, в которую уже перестали играть. Мир начал медленно проступать сквозь сладкий туман, обретая чёткие, но всё ещё нелепые границы. Всё плыло, но уже не так сильно. Купе казалось каютой, а спинка кровати — штурвалом корабля, несущегося сквозь шторм.

Лавр сидел на краю его палубы.— Я сейчас медленно уберу руку, — сказал он. — Кивни, если ты успокоилась.

Риста кивнула, чувствуя, как грубая шерсть трёт подбородок. Лавр убрал руку и резко встал. Он подошёл к столу, к чайнику.

Риста прищурилась. Всё вокруг было таким забавным и непонятным. Вот, например, его плечи. Они мелко подрагивают. Или это ей кажется? Может, это дрожит весь мир? Или... она сама? Её тело будто вибрировало изнутри тихим, отзвучавшим звоном. Риста хихикнула. Непонятно.

Лавр резко, неверяще обернулся на этот звук. А потом пошатнулся. Он аккуратно, с преувеличенной осторожностью, поставил чайник на буржуйку. Подвигал челюстью, провёл языком по своей тонкой верхней губе, которую как будто только что кто-то цапнул.

Риста испустила длинный, прерывистый вздох.

— Конфеты, — не своим голосом прошипел Лавр. Его глаза потерянно заметались по купе-каюте.

Он дёрнулся к столу, к корзине со сладостями, и снова пошатнулся. Его повело в сторону, как при сильной корабельной качке.

— Прости, — сказала Риста. — Я корабль.

Надо же было ему сказать, чтоб он знал. Проблема в ней.

Лавр обернулся и поглядел на неё взглядом человека, которого пугают морские круизы.

Шатаясь, он метнулся под стол, сунул руку в ведро и, скривившись, вытащил ту самую коробку. Перевернул. Она оказалась пустой — из неё вылетела лишь пара розовых блёсток, беспомощно опустившихся на пол.

— Чёртова ведьма! — прошипел Лавр и, схватившись за голову, отпустил ведро. Он поднялся к столу, преодолевая очередной крен невидимого судна, схватил корзинку с конфетами и, оставляя за собой след из пестрых фантиков, добрался до кровати.

— Вот, — он тяжело опустился рядом, конфеты рассыпались по медвежьей шкуре. — Которая? Ну? Ты какую конфетку съела? Ну, солнышко, давай, думай!

Риста забарахталась в своём коконе и заскулила, когда его рука легла ей на живот и обожгла сквозь толстую шерсть пледа.

— Ну, какая? Эта? Думай, не бойся, я тебя не ругаю.

Из глаз Ристы брызнули слёзы. Внезапно стало очень, очень грустно. Всё плохо! Случилось что-то ужасное, а она не понимает, что! И уже давно, и она хотела как-то исправить, а теперь... вот она, в коконе, и Лавр её ненавидит...

— Тихо, тихо, ты чего вздумала? Сейчас кто-нибудь нас услышит. Эй! Ну чего ты?

Взгляд Лавра стал мягким, расфокусированным. Он скользил по её лицу, глядел как будто бы немного сквозь неё. Задумчиво провёл по её мокрой щеке пальцем.

— Я плохой корабль! — прохныкала Риста.

— Нет, — сказал Лавр, глядя по-прежнему туманным, блуждающим взглядом в пространство за её головой. — Это я плохой к... капитан. Накормил тебя чем попало. Ну-ну, всё, всё, иди сюда.

Нам нельзя обниматься, — с почти трезвой ясностью подумала Риста, когда уже оказалась на его коленях, освобождённая от колючего пледа. Она прижалась к нему, пытаясь поймать правильные слова, которые уже возникали в голове, но на язык не ложились. Лавр прижал её голову к своей груди, и, как это часто бывает, когда тебя утешают, Риста разревелась ещё сильнее.

— Всё, всё, прости меня. Прости. Я виноват. Не ругаюсь.

— Ты штормовой отравитель! — прохныкала Риста.

— Ого. Красиво. Н... не ерзай, я тебя заклинаю. Возьму как творческий псевдоним.

Они сцепились, приклеились друг к другу и затихли. Корабль, кажется, миновал буйные воды и вышел в тёплый, медлительный штиль. Риста уловила странную двойственность: сознание понемногу прояснялось, а тело оставалось в плену у сладкой, ленивой истомы.

Между её бёдер упиралось что-то твёрдое.

— На тебя тоже... подействовало, — прошептала она, на удивление совладав с языком.

— Терпимо, — его голос прозвучал прямо над её ухом. — Я отпущу тебя через пару секунд. Сейчас.

— Не надо! — захныкала Риста. — Пожалуйста! Я же лопну.

Лавр выдохнул лёгкий, беззвучный смешок в её макушку. Какое-то время они просто сидели, и Риста, качаясь на остаточных волнах райского покоя, потихоньку оплетала его талию ногами, будто боялась, что её снесёт за борт.

— Как зовут-то тебя? — спросил он, его пальцы медленно расчёсывали её растрёпанные волосы.

— Я — Лавр, ты — Риста, — выпалила она, чтобы поскорее разобраться с этим вопросом.

— Ясно. Риста. В голове прояснилось?

— Немного. Нет! Не отпускай!

Она вцепилась в него сильнее, чувствуя, как под тонкой рубашкой бьётся его сердце — быстро, как у загнанного зверя, пытающегося казаться спокойным.

— Солнышко, ты понимаешь же: это неправильно.

— А я не хочу правильно.

— Это пока. А что будет утром?

Никогда еще слово «утро» не казалось ей таким страшным. Риста всхлипнула и уткнулась носом в шею гравитанта.

— Ты не хочешь, я понимаю, прости, — прошептала Риста.

— А разве похоже? Ты съела целую конфету! Ты не в себе, и поэтому я не стану. Это понятно?

— Ты возбужден, только потому что я тебя поцеловала.

— Ооо...

— Я не об этом! Слюна у меня ядовитая!

— А за косы как дернула... — с нездоровой мечтательностью пропел Лавр.

— Но я могу еще раз! — взмолилась Риста. Она не кривила душой.

— Хочешь сказать, ты уже протрезвела?

— Конечно! Я все понимаю!

Она поерзала в нетерпении. Лавр не ответил. Видимо, не поверил.Но что, что плохого могло случиться? Риста подумала: ну неужели я и правда пьяна? Я же... сейчас...

Ристу вдруг окатило фантомным ковшом ледяной воды. Осознание ударило с такой силой, что у неё свело желудок.

Это Лавр. Тот самый. Небожитель. Герой. А она... она сейчас... трется об него, как котёнок, выпрашивая ласки.

— О, а я чувствую, ты напряглась, — с мрачным удовлетворением произнёс Лавр. Тоном человека, который, как всегда, оказался прав. Его руки на её спине расплелись, ладони легли ей на плечи, мягко, но неумолимо отстраняя.

Риста всё поняла. Всё до жуткой, кристальной ясности. Она была пьяна. Пьяна чем-то куда более сильным, чем алкоголь. Пьяна и бесстыдна. Никогда — никогда на трезвую голову она не посмела бы так прижиматься, умолять, вести себя как последняя... Она съёжилась внутри себя от стыда.

Лавр ссадил её с колен, встал с кровати, забирая с собой всё тепло, которое лишь несколько минут назад внезапным, щедрым подарком наполнило душу Ристы. Он направился к своей кровати, а она смотрела ему в спину — широкую, сильную, покрытую тонкой тканью рубахи. И теперь она поняла.

Вот о чём он ей говорил. Утром она превратится в бледную тень, сольётся с гудящими стенами «Вечника». И увидит, разве что, его спину. А потом их разделит стена фанатов, рев пиротехники, шум арены и режущий свет прожекторов. Лавр улыбнётся толпе, взлетит под купол, где в танце обнимет сверкающую Вьёну.

«Риста, я тебе как друг говорю — никогда не влюбляйся в артистов!» — наставляла её старшая проводница Мирра ещё в первые месяцы. «Артисты — всё равно что закрытая секта. Лишь со своими и спят, и заводят семьи. Сунешься — только разочаруешься».

Риста и не думала соваться. Но её сегодня закрутило в какой-то водоворот, который она всё ещё не могла полностью уместить в голове и разобрать на отдельные капли. Как же так получилось?!

— Всё, давай спать, — сказал Лавр с той же стороны комнаты. Щёлкнул тумблер. Свет погас, погрузив купе в густую, движущуюся темноту, разрываемую только мельканием огней за окном.

Риста несколько минут слушала, как он устраивается под одеялом — шорох ткани, глухой удар подушки. Потом, роняя глупые, жгучие слёзы на медвежью шкуру, ждала: вот-вот услышит его ровное, мерное дыхание. Лавр точно уснёт. Ему-то что?

Но тишина была натянутой. Лавр, казалось, не спал.

Риста перевернулась на бок, и тут же ещё чувствительной от действия конфеты кожей ощутила десятки твёрдых карамельных шариков, которые, шурша, впились ей в бок. Она постаралась беззвучно собрать их, сгребла пригоршню, но как-то так получилось, что конфеты возникали то тут, то там, и её попытки навести порядок обернулись нескончаемым шуршанием.

— Ты что там делаешь?! — раздался его голос из темноты, с едким, усталым подозрением.

— Ты... раскидал конфеты, — тихо сказала она. — Я... пожалуй, пойду к себе...

Секунда тишины. Потом резкий щелчок. Свет снова ударил по глазам.

Лавр сидел на своей кровати, глядя на неё. Риста тут же затерла глаза кулаком, пытаясь скрыть слёзы, но это было бесполезно.

Он смотрел на неё несколько секунд, его лицо было усталым и невыразительным. Потом он вздохнул, и в этом вздохе прозвучала капитуляция.

— Я обидел тебя, — констатировал он, без вопроса. — Ляжешь со мной?

Он не улыбался. Не кокетничал. Просто предлагал спальное место. Риста смущённо отвела взгляд, и кивнула.