Новый артист

Гастрольный поезд «Вечник» мчался через звездную ночь, загадочно мерцая огнями окон купе циркачей. Риста ворочалась с боку на бок на верхней полке. Пружины старенького матраса подпевали гулу колес, бормотанию бессонных артистов, стуку чайной ложки в узорном металлическом стакане. Песня пружин проходила сквозь пух подушки и звенела в левом ухе. А еще пружины сегодня как-то особенно больно впивались в бок.

Риста служила этому поезду уже год, и считала себя опытным проводником. Гордилась, что дома ее из пушки не разбудишь, а изнуренный тяжелым трудом организм готов уснуть в любом положении. Но этим вечером что-то пошло не так.

— Положи! — вскрикнула во сне соседка, старшая проводница, а потом горько, прерывисто всхрапнула, — на мееестоо... кипящие... синие жутики.

Риста хихикнула и перевернулась на другой бок. Мирра разговаривала во сне только если накануне устала. Лицо соседки то и дело выхватывали из темноты огни пустых полустанков, и она всякий раз складывала брови домиком, всхрапывала и отдавала команды.

Риста смирилась: сегодня ей не уснуть. Она тихонько соскользнула с полки, ногой нащупала один из деревянных ящиков, которыми было полностью заставлено их небольшое купе, и спустилась на пол. Она присела на корточки перед одним из ящиков, которые принесли сегодня. От него доносился равномерный, едва уловимый звон и исходила прохлада. Он манил Ристу с тех пор, как прозвучал колокольчик отбоя и Мирра выключила свет в вагоне.

Быть может, если удовлетворить любопытство, сон придет сам собой? Риста аккуратно открыла ящик, стараясь не скрипнуть крышкой, и купе залил мягкий синий свет. Девушка удивленно поморщилась: так ярко! Оглянулась на соседку: вроде бы, не разбудила.

В ящике, укутанные в сияющую вату, лежали те самые «кипящие синие жутики», с которыми воевала Мирра во сне. Это были восторг-кристаллы — сжатые до твёрдого состояния всплески зрительского восторга, смеха, замирания сердца. Чистейшее эмоциональное топливо.

Завтра Ристе предстоит загружать их в магический привод «Вечника». Каждый кристалл, мерцающий, как пойманная в ловушку молния, нужно было вставить в пульсирующий гнезд реактора. Там, в душном техническом отсеке, жужжащем, как гигантский стеклянный шмель, чистый восторг преобразовывался. Часть уходила на поддержание магических полей поезда, часть — заряжала личные арсеналы артистов. Чем чище и ярче кристалл — тем дольше «Вечник» мог мчаться без дозаправки и тем более невозможные трюки могли вытворять под куполом циркачи. Эмоция, переплавляемая в движение и чудо. Вечный, ненасытный цикл.

Вчерашняя смена была адом. Вместе с Миррой они «промывали» кристаллы после провинциального выступления — пропускали их через магические сифоны, вытравливая из структуры липкую скуку, кислое нетерпение и сварливое «ну когда же это кончится». Энергия на выходе получалась бледной, шипящей, её хватало лишь на то, чтобы «Вечник» не встал намертво. От этой работы пальцы ещё долго зудели от фантомных детских истерик, застрявших в кристаллической решётке.

Риста с благоговением взяла один из новых кристаллов. Он был тяжёлым, идеально холодным и пел в руке чистым, высоким звуком. Она открыла соседний ящик — с вчерашней «добычей». Те кристаллы были тусклыми, их свечение — неровным, а лёгкий звон срывался на неприятное шипение. Контраст был разительным. С такими, как новый кристалл, работа перестала бы быть каторгой. Она стала бы почти... магической.

Что это за представление было вчера? Они с Миррой все пропустили! Можно, конечно, подсмотреть воспоминания кристалла. Одним глазком.

Искушение было слишком сильным. Один раз — ничего не будет, ведь так? Риста выбрала кристалл в форме водоворота, чей свет был холодным и яростным, как северное сияние в миниатюре. В техническом отсеке так делать строго-настрого запрещалось — прямой контакт с незамкнутым кристаллом «сжигал» часть чистого заряда. Но это была та самая запись. Вчерашнее представление, которое она, замученная «промывкой», проспала на ящиках в подсобке.

Она сжала кристалл в ладонях, закрыла глаза и отпустила мысленный шлюз.

Сначала — только ощущения. Давление софитов на веки. Едва уловимый запах дыма и жженого пороха — его всегда оставляли за собой пиротехники-иллюзионисты. Затем — звук. Не просто музыка, а целый оркестр: лязг лебёдок, поднимающих арену-трансформер, шипение пара из скрытых под трапом поршней, ритмичный стук десятков сердец в первом ряду.

И он.

Тень, застывшая в луче прожектора прямо под куполом. Не человек, ещё нет. Просто силуэт на фоне ослепительного света. А потом — рывок. Тень прыгает ласточкой вниз, в середине падения раскрывая птичьи крылья. Уже через секунду огненная вспышка пиротехников освещает не птицу, а черную пантеру, которая, коснувшись лапами наклонной плоскости арены, отталкивается с невозможной силой и в воздухе снова становится человеком.

Мужчина. Длинный, поджарый, с рельефом тонких упругих мышц, который возникает только от танца и постоянной борьбы с гравитацией. Две толстые, тугие косы цвета морской волны хлещут по его спине. Он приземляется в тишине, и только тогда Риста видит лицо: острые скулы, нос с горбинкой, подведённые черным нижние веки цепких, колючих глаз. Зал взрывается воплями и аплодисментами. Танцор улыбается хищной, клыкастой улыбкой.

А потом — ящерица, сияющее существо из чешуек изумрудного стекла. Она бежит по вертикальной стене, оставшейся от арены-трансформера, растворяется в клубах дыма. Оттуда выныривает снова он — человек, уже на другом конце шатра, у самого края, где в пол скрытно вмонтированы пневматические трамплины. Он прыгает, и гравитация на миг забывает о нём. Он парит.

Риста вынырнула из воспоминаний кристалла. Перед глазами плавали синие точки. Её била мелкая дрожь. В ушах приглушенно гудело — отзвук аплодисментов.

Кто это? Номер обычных метаморфов строился на шоке: вот человек, а вот — раз! — крокодил. Акробаты парили отдельно, танцоры танцевали сами по себе. Этот... этот Лавр (имя вырвалось из глубин памяти, из обрывков вчерашних разговоров) соединил всё. Танец, акробатику, метаморфозу, иллюзию. Он не демонстрировал превращение — он творил из него хореографию. Теперь ясно, почему «Вечник» гудел сегодня, как встревоженный улей. Вот она — новая эра цирка «Цитадель Див», о которой недели две шептались артисты после подписания контракта с какой-то загадочной восходящей звездой.

Риста и не вспомнила бы эти разговоры, если бы не их с Миррой мечта о том, что теперь всем поднимут зарплату.

Она снова заглянула в ящик. Совесть, уже скомпрометированная один раз, молчала. В глубине, под слоем сияющей ваты, лежал ещё один кристалл. Он был крупнее остальных, размером с её кулак. Не горел — он тлел изнутри медленным, пульсирующим светом, как сердце ледяного исполина. Физически взять его было не страшно. Сжечь часть заряда — до переучета этого никто не заметит. Была еще одна угроза. Такие кристаллы, с неприрученной, нестабилизированной энергией, могли при прямом контакте вшить в сознание чужие эмоции, превратив тебя в идиотку на пару дней. В правилах по технике безопасности про это было написано красными буквами.

И Риста, признаться честно, впервые нарушила их еще до прочтения. В первый день работы на «Вечнике» она схватила из ящика самый яркий и чистый кристалл, чтобы потом узнать, что никто так никогда не делает. Но с ней ничего не случилось. Ни в первый раз, ни во второй и ни в третий. Если бы обо всем узнала Мирра, то, вне всяких сомнений, разверещалась. Она неоднократно рассказывала поучительную историю, как сама попробовала сделать это — прочесть воспоминания, записанное на кристаллах. В итоге только сожгла часть энергии, но подсмотреть ничего не вышло.

Риста не спешила делиться со старшей подругой секретом. Мирра служила поезду уже семь лет, с момента покупки его первых комплектующих на вторичном рынке. Мирре было бы обидно узнать, что у нее не выходит что-то, что менее опытной Ристе дается само собой.

Риста глубоко вдохнула. И всё-таки протянула руку.

Кристалл был тяжёлым, шершавым, будто его поверхность кристаллизовалась в спешке. И он был... грязным. Среди других, гладких и симметричных кристаллов этот один колол пальцы, а в его глубине плескалась мутная рябь. Свечение было нестабильным — мелькали отблески не восторга, а паники, острого, животного ужаса. Ристу передернуло. Вот с этим завтра придется повозиться! Такого яркого страха в цирковых кристаллах она еще не видела.

Что там такое случилось? Вот теперь можно точно забыть о сне — душа Ристы ни за что не найдет покой, если тотчас самой не увидеть, в чем дело! Девушка повертела в руке кристалл, решаясь. В нем определенно была заточена история, которую завтра каждый из очевидцев будет пересказывать на свой лад, сочиняя детали.

Подсмотреть воспоминания такого кристалла — всё равно что сунуть голову в мясорубку чужих эмоций. Но завтра он лишится ярких картинок. Возможно, Риста собственными руками будет вынуждена сжечь интереснейшую историю.

Обидно!

Риста вздохнула.

Что ж, если главный механик Борислав не узнает... А он не узнает, точные данные по обьему собранной энергии будет подсчитывать утром. Риста вцепилась в кристалл, чувствуя, как ледяная дрожь бежит по запястью.

Тьма купе сменилась темнотой шатра. И вот, яркая вспышка прожектора выхватывает фигурку женщины. Возле круглой, чуть приподнятой над ареной платформы в форме лотоса танцует Вьёна. Певица-танцовщица из постоянной труппы, которая не раз вывозила номером «Лотос» самые провальные концерты. Её костюм соткан из серебряных нитей, каждая из которых оканчивается крошечной светящейся каплей; когда женщина двигается, ей под стопы падает звёздный дождь. Она поёт что-то на забытом языке, а «лотос» на стальных тросах медленно поднимался к самому куполу.

Риста уже это видела. Из-под купола навстречу певице должен спуститься акробат-гравитант. Встреча на высоте пятнадцати метров, короткий танец-дуэт в невесомости, и стремительное падение-раскрытие, где Вьёна как будто становится птицей в его руках, а он — её тенью.Единственный номер, который еще до появления Лавра сочетал в себе песню, танец и магию.

Механика была проста и опасна: магнитные захваты в поясе Вьены, синхронизированные с движением тросов, создавали иллюзию полной свободы.

Кристалл записал самое начало номера, когда Вьена в танце поднимается на платформу. В зрительском зале витает очарование: насыщенная восторгом от выступления Лавра, аудитория расправляет плечи, включает светящиеся палочки, и они качаются в такт музыке.

Но когда платформа Вьёны зависает в точке встречи с левитантом, из первого ряда выпрыгивает пятно цвета. Девушка в нелепом, пушистом платье цвета фуксии, сшитом, кажется, из краденых перьев номера «Райские птицы», бежит к краю арены. Охрана медлит секунду — этого достаточно. Фанатка с невиданной прытью вскарабкивается на «лотос» по декоративной решётке, отталкивает ошеломлённую Вьёну (та едва удерживает равновесие, серебряные нити её костюма звеняще путаются), вцепляется в один из лепестков.

Зал ахает единым, коротким выдохом. Кто-то кричит: «Идиотка, слезай!».Но она не слезает. Она смотрит широко раскрытыми, безумными глазами наверх. На ее лицо падает тень птицы-ястреба.

Лавр!

Публика сдавленно ахает: платформа под безумной фанаткой вздрогнула.

В шатре на секунду воцаряется леденящая тишина, и в неё врезается первый, отчётливый щелчок механизмов. Громкий, металлический, как курок. Все в зале, включая Ристу, знают этот звук. Личная разработка Борислава: трёхсекундный обратный отсчёт перед запуском самого опасного элемента номера. Так было всегда: щёлк-щёлк-щёлк — и резная решетка-трап складывалась, а платформа-«лотос» по сценическому рельсу стремительно уходила вниз, оставляя партнёров в свободном падении.

Второй щелчок.

Вьёна пристёгнута, её партнер-левитант умеет летать. А девчонка в розовом — нет. Ей остается меньше двух секунд до падения с высоты пятиэтажного дома.

Лавр реагирует раньше третьего щелчка. Он складывает крылья и камнем падает вниз, догоняя платформу.

Третий щелчок.

Платформа срывается с места, но Лавр — уже там. В момент, когда она уходит из-под ног фанатки, он, уже человек, впивается пальцами в бока девушки. Она инстинктивно обвивает его руками и ногами, как обезьяна. И тут же в её объятиях появляется чёрная, упругая пантера. Зверь, приняв на себя удар, группируется, отталкивается лапами от несущейся вниз платформы — скрежет когтей по металлу — и прыгает в сторону, на наклонный трамплин-«лиану».

Оттолкнувшись от него уже как человек, он совершает последний кульбит вниз — на батут, оставленный после номера гимнастов. Пружинящая сетка беззвучно принимает удар, подбросив их вверх в облаке серебристой пыли. Лавр приземляется на одно колено, с отведённой для финальной позы рукой. На другом колене, прижавшись к его груди лицом, лежит спасённая дура, которая, кажется, ни на миг не усомнилась, что её поймают.

Ирония в том, что Вьёна неделю скандалила, требуя убрать этот батут — он, мол, портит эстетику. Но главный постановщик бурчал: «не успеваем по таймингу», и его оставляли на месте. Теперь же Вьёна, бледная как полотно, беспомощно болтается на страховочных тросах под самым куполом, прикрывает рот ладонью и глядит вниз.

О том, что произошедшее не было запланированной частью шоу, кричит тишина. На арену высыпает охрана. Лавр тяжело дышит, стиснув зубы. На его вспотевшей шее отчаянно бьется жилка.

Риста с усилием отшвырнула кристалл, который как будто приклеился к её ладони. Он глухо стукнулся о ящик и покатился по полу. Руки тряслись. Она чувствовала липкий привкус чужого страха и истеричной эйфории на языке. Вот откуда мутная рябь! Кристалл вобрал в себя всю гамму: панику зала, ужас Вьёны, животный страх падения и — позже — всепоглощающий, почти религиозный восторг фанатки, смешанный с облегчением толпы. Неочищенный, сырой, опасный выброс адреналина и экстаза.

Страшно представить, сколько завтра с ним будет мороки! С другой стороны, это тебе не тусклая скука, не мутное нетерпение. Наконец, интереснейший экземпляр! Риста за год работы ужасно устала вычищать из кристаллов нетерпение зрителей, которым приспичило в туалет до антракта, но лень протискиваться через целый ряд.

Хотя, возможно, работа над ним по старшинству достанется Мирре или Бориславу.

— Выключи эту синюю дрянь, — внезапно, чётко и властно приказала с полки Мирра, не открывая глаз, — пахнет палёной псиной.

Риста замерла, прижавшись к ящику. Но соседка лишь тяжело вздохнула и снова захрапела, продолжая во сне выстраивать безопасный мир, где все кристаллы лежат на своих местах.

Риста прислонилась лбом к прохладной стенке ящика, пытаясь перевести дух. Перед глазами метались огни софитов и два силуэта, стремительно летящие вниз. Как он не уронил её? Как он вообще это провернул? Тело гудело, будто она сама только что балансировала на краю.

И тут её слуха коснулся другой звук — не из видения. Лёгкий, металлический скрип дальней двери в конце коридора, там, где начинались купе «элиты» — ведущих артистов и администрации. Кто-то вышел. В такое время? Шаги — лёгкие, но отчётливые — застучали по коридору в их сторону.

Сердце Ристы сжалось в ледяной комок. Борислав. Её начальник, главный механик. С тех пор как клоуны прошлого сезона додумались запустить веселящую пыль в систему вентиляции всего состава, он завёл себе моду на ночные обходы. Начинал всегда с вагона фокусников, а под утро добирался до технического персонала. И вот, похоже, его график сдвинулся.

Паника ослепила её на секунду. Потом взгляд упал на пол. Она обомлела. В пылу исследований она раскидала по полу добрый десяток кристаллов. Они валялись вокруг ящика — синие, предательски мигающие улики. Шаги не задерживались ни у одного купе, приближаясь к месту преступления с неумолимой, бюрократической чёткостью.

Риста метнулась к осколкам своей карьеры. Схватила их пригоршнями, совала обратно в ящик, давя ватой, чтобы не звенели. Последний, самый упрямый, выскользнул и покатился под койку. Риста наступила на него ногой, почувствовав сквозь ткань носка жгучий холод, и закрыла ящики крышкой. Вскочила, едва не поскользнувшись на кристалле. Руки по детской привычке сами спрятались за спину, сжимая два оставшихся кристалла — тот самый, мутный исполин, и маленький, чистый, с записью танца Лавра.

Шаги замерли прямо у их двери. Тишина натянулась, сгустилась и завибрировала. Резкий, сухой щелчок — проверка замка снаружи.

Риста зажмурилась, готовясь к разгрому. Трогать кристаллы ей, конечно же, не запрещалось, но внятно объяснить Бориславу разорение двух новых ящиков посреди ночи она точно не сможет.

Дверь плавно отъехала в сторону. В проёме, подсвеченная тусклым светом коридора, стояла не квадратная, грозная тень Борислава, а высокая, гибкая фигура. Длинные седые волосы, заплетённые в десяток тонких косичек с костяными бубенчиками, отбрасывали на стены причудливые тени. Айсулу. Ведьма.

Она обвела купе ленивым, всёвидящим взглядом: храпящую Мирру, Ристу в неловкой позе у ящика, неплотно закрытую крышку, из-под которой всё ещё сочился синий свет. Её губы тронула хитрая, до краёв понимающая улыбка.

— Ку-ку, — прошелестела ведьма, и её голос звучал как шуршание сухих трав по камню. — А кто это тут не спит? Чем это он тут звенит?

Не дожидаясь ответа, она проскользнула внутрь. Её движения были бесшумными и точными — стопы в мягких сапожках безошибочно находили крошечные просветы между ящиками, будто она уже знала карту этого беспорядка.

Риста открыла рот, чтобы залепить оправдание, но слова застряли в горле. Айсулу подошла так близко, что Риста почувствовала тонкий аромат полыни и старого дерева. На секунду ей показалось, что ведьма обнимет её — жестом утешения или удушья. Но тонкие, прохладные пальцы Айсулу плавно обошли Ристу и зашли ей за спину. Легкое касание — и два кристалла были изъяты из её подрагивающих пальцев.

Айсулу отступила на шаг, подняла находки к глазам. Сперва мутный исполин, в котором клокотала паника. Потом — маленький, идеальный кристалл, холодное сияние которого на мгновение отразилось раскосых глазах ведьмы. Она перевела сияющий, пронзительный взгляд на Ристу. И улыбнулась. Это была не просто улыбка понимания. Это была улыбка, видевшая всё: ночную скуку, запретное любопытство, учащённый пульс от чужого подвига и то странное, щемящее чувство, которое заставило Ристу схватить именно этот, второй кристалл — чтобы снова увидеть тот момент, ту улыбку, тот поворот головы в свете софитов. Стало жутко, будто ведьма прочитала не её поступки, а мысли, которые даже Риста еще не сумела истолковать.

Почувствовала, что Риста прямо сейчас тоже куда-то падает — но падение ее молчаливо. Еще более стремительно и безнадежно, чем у фанатки в нелепом розовом платье из перьев.

Не говоря ни слова, Айсулу наклонилась, приоткрыла ящик и положила туда мутный кристалл. А маленький, чистый, зажала между ладонями. Раздался тихий, хрустальный щелчок — и он исчез. Словно растаял в воздухе или ушёл в складки её широкого рукава.

Риста невольно пискнула от возмущения — это же её... её трофей! Она в тайне даже от самой себя мечтала ещё раз, одним глазком подсмотреть его перед сном.

И, что важнее, кристалл — это уже учтённая Бориславом материальная ценность. Главмех вёл журнал приёма с указанием примерной мощности в условных единицах.

Разок-другой подсмотреть — это одно, но если кристалл пропадет!..

Айсулу приложила палец к губам.

С вечера каждый кристалл был на счету. Исчезновение даже одного, особенно столь яркого, он заметит по падению общего энергобаланса «Вечника» при утренней проверке. И тогда будут вопросы.

Ведьмин взгляд, полный смешанного веселья и какой-то древней печали, не отпускал Ристу. Затем Айсулу, не оборачиваясь, пятясь тем же безупречным маршрутом, скользнула к двери. Она не споткнулась ни разу. В дверном проёме она замерла, и её тонкая рука с длинными пальцами сделала едва уловимое движение — иди сюда.

Потом тень растворилась в коридоре, дверь бесшумно закрылась.

Риста осталась стоять в полной тишине, если не считать стука колес и храпа Мирры. На полу под её ногой всё ещё лежал и жёг холодом забытый кристалл. В голове гудело. Что это было? Проверка? Магический фокус? Все, ее завтра уволят?!

Перед глазами снова метнулась чёрная пантера, превращающаяся в человека с бирюзовыми косами. И эта улыбка Айсулу... Та улыбка, которая словно говорила: «Я вижу, детка. Вижу, во что ты вот-вот полетишь с высоты почище любой платформы. И тебя никто не поймает».

Риста глупо потёрла ладони, с которых будто бы всё ещё струился холодок исчезнувшего кристалла. И медленно, очень медленно, присела на корточки, чтобы достать тот, последний, что закатился под койку.

Риста выскользнула из купе в узкий проход, который на «Вечнике» именовали «коридор-проходная». Здесь царила глухая ночная тишина, нарушаемая только бурлением парового кулера для воды. Тусклые светильники над каждой дверью подсвечивали номера с буквами: К (клоуны), А (артисты), М (метаморфы), Л (левитанты).

За окнами чернела дремучая чаща исполинского леса, закрывая небо. Было слишком темно. Риста слепо заозиралась в поисках ведьмы.

Купе ведьмы соседствовало с купе Борислава в самом конце вагона и было помечено единственной литерой «В». Она владела этим купе единолично, по капризу выбирая себе попутчицу — обычно кого-то вроде старшей проводницы Мирры, которая потом взахлёб рассказывала о бесплатных и «жутко мощных» раскладах Таро. Айсулу держалась особняком, с лёгким надменным достоинством, и даже хозяйка цирка Ивонн с ней почтительно здоровалась — ведьма приносила кассу в антрактах, не требуя ни грамма драгоценной энергии из кристаллов. Поэтому Риста сомневалась в реальности ведьминых сил, ведь только кристаллы, насколько ей было известно, способны пополнить энергию мага.

Поезд с рокотом вылетел из лесной чащи на открытую равнину. В окна хлынул ослепительный лунный свет, выхватив из полумрака фигуру ведьмы. Ведьма стояла спиной к Ристе, у окна. В серебристом сиянии колыхались седые кудри с тихо звенящими костяными бубенчиками. У её ног на полу лежала пузатая сумка, сшитая из лоскутов крашеной кожи, а к ней был привязан резной посох с витым навершием — тем самым, куда вставлялась таинственная коптилка. Риста знала, что ведьма окуривает зрителей розовым дымом, который загадочно стелился, выплывая из щелей ее мини-шатра. Риста подозревала, что в свойствах дыма и крылся секрет удовлетворенности клиентов ведьмы.

Айсулу, кутаясь в узорное пончо, смотрела в окно, вдаль, где за спящей лентой реки чернели горные силуэты.

— Вот, за теми холмами — мой дом. Место силы, — сказала ведьма, не оборачиваясь. Её голос звучал задумчиво и устало. — Мне пора пополнить запасы. Следующий тур обещает быть особенно... ярким. Я сойду на следующей станции.

Станции? — мелькнуло у Ристы. Поезд шёл без остановок до столицы. Остановку могли сделать только по экстренной причине... или по личной прихоти той, перед кем склоняла голову сама Ивонн. Ристе было до лампочки. Её кристалл! Разве можно просто воровать топливо цирка?

— Он мне очень нужен! — выпалила Риста, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он... он просто шикарный. Вчерашнее представление, понимаете? Я не удержалась. Простите, пожалуйста! Обещаю больше не трогать...

Перед глазами опять метнулась тень пантеры, сверкнули клыки в улыбке. Риста судорожно сглотнула.

Айсулу медленно обернулась. Её взгляд скользнул по лицу девушки, будто читая каждую спрятанную мысль о том, как это — лететь вниз без страховки и знать, что тебя поймают.

— Вижу-вижу. Ты взбудоражена, — произнесла ведьма, и уголок её губ дрогнул. — Много кому сегодня не спится. Она многозначительно приподняла бровь и посмотрела Ристе в глаза. Та почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Еще недавно Риста слышала, как кто-то шебуршал за стеной, гремела посуда. Но теперь все, кажется, уснули. Ни в одном из купе не горел свет. В тишине проходной можно было расслышать только шипение парового котла, нагревающего воду на утро, да храп из-за дверей самого вздорного купе с буквой «К».

— Да и я сама не в форме, — вздохнула Айсулу, снова глядя в окно. — В карты, представь, проиграла. На желание.

У Ристы похолодело внутри от ужасной догадки.— И... желанием было украсть кристалл?! — выдохнула она. — Это же разрушит мою карьеру! Давайте просто сделаем вид, что он у вас, а потом вы его вернёте в ящик!

— Нет-нет, — ведьма покачала головой, и бубенчики звякнули. — Желанием было выкрасть самую симпатичную небесную звездочку. Я всё думала: какая пошлость! Где её искать?

Она развела руками, и её взгляд скользнул по ночному небу за окном, усеянному холодными бриллиантами.

Риста в отчаянии посмотрела туда же. Ни одна звезда не была похожа на тот сгусток холодного сияния в форме вихря. Но, видимо, ведьма, за неимением лучшего, сперла именно его!

— Верните кристалл! — голос Ристы сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Хватит меня мучить!

— Какой кристалл? — Айсулу притворно-невинно округлила глаза. — Ничего не помню.

— Тот, что я... тот, который сильно сияет еще. Вы его у меня отобрали. Он в форме водоворота! — залепетала Риста, чувствуя, как щёки горят. — Небольшой такой маленький смерч...

Что-то вызвало в самой Ристе странную, сладкую и тревожную бурю. Она замолчала, смущённая.

Ведьма улыбнулась — широко, понимающе, почти снисходительно.

— А-а-а, ты об этом! — Она сделала легкий, волшебный взмах рукой, будто вынимая что-то из воздуха. В пальцах у неё на миг что-то блеснуло. — Так он уже в моём купе. Магия, детка. Вот, — она протянула Ристе тёплый, резной деревянный ключ-талисман на шнурке. — Залети, забери. Можешь там и остаться. Уверяю, там никто не храпит.

Риста сжала в ладони ключ, кивнула и тенью пошла мимо окон, сияющих холодным светом луны. Купе ведьмы с литерой «В» располагалось рядом с дверью, помеченной строгим «ГМ» — логово Борислава. Сердце ёкнуло. А вдруг главмех не спит и слышит каждый шорох? Она прильнула ухом к его двери. Тишина. Лишь мерное постукивание колёс, замедляющих ход.

Она отвернулась к двери Айсулу. Та была интересной — тёмное дерево, покрытое затейливой горной резьбой. Рысь, барсук и медведь скалились из полутьмы, охраняя порог. Риста поводила пальцами по холодному дереву, ища замочную скважину. Где она? Ни на одной другой двери «Грёзовоза» не было такого — личного замка, открывающегося ключом снаружи.

Поезд с глухим стоном затормозил сильнее, в окна хлынул жёлтый свет станционных фонарей. Они въезжали в спящий посёлок. Риста в панике обернулась — коридор был пуст. Айсулу исчезла, будто её и не было.

Отчаяние придало дерзости. Риста сунула ключ в разинутую пасть резного медведя. Едва успела одернуть руку, как деревянные челюсти с сухим клацом схлопнулись. Внутри двери что-то заскрипело, зажужжало: заработали крошечные деревянные шестерёнки. Глаза зверей на мгновение беспорядочно завертелись, излучая тусклое сияние.

Дверь с нервирующим скрипом отъехала в сторону.

Внутри пахло полынью, сушёными ягодами и старым деревом. Риста замерла на пороге. Комната была неправдоподобно просторной — определённо больше, чем в её памяти. Ей приходилось убираться здесь пару раз после противоречивого напутствия Мирры («только вообще ничего не трогай»). Пространство дышало тайной, вмещая в себя музей странностей: резные маски с пустыми глазницами, полки с коптилками и тотемами, десятки наверший для посоха, развешанные, как трофеи. В центре стоял грубый стол, заваленный коробками, свёртками и россыпью конфет в ярких обёртках. Две колоды карт таро в коробке и одна игральная — раскиданная по столу. Рядом, на настоящей печке-буржуйке, шипел и дышал паром потертый медный чайник. Кровать хозяйки, утопающая в медвежьих шкурах, была пуста.

Кристалла нигде не было видно. Будь он где-нибудь на виду, Риста сразу заметила бы его яркое свечение в темноте. Может, спрятан?

Риста задвинула массивную дверь и оказалась в полной темноте. Фыркнула от досады, так и не увидев нигде свечения, зашарила рукой по стене в поисках рубильника. Пальцы нашли его.

Мягкий свет лампы залил комнату.

И Риста застыла, вмурованная в пол.

Её взгляд упал на вторую кровать — низкую, широкую, укрытую балдахином из грубой ткани. И сначала она увидела только её: длинную, толстую косу цвета морской волны. Она свешивалась с края почти до самого пола, мерно покачиваясь в такт движению поезда.

Потом глаза привыкли к свету, и Риста разглядела остальное. В тени балдахина, на кровати, лежал Лавр. Он был одет в простые тёмные штаны и свободную рубаху с расстёгнутым воротом. Одна рука была закинута за голову, обнажая линию напряжённого бицепса. Он не спал. Черные глаза были широко открыты и смотрели прямо на неё — спокойным, немигающим, изучающим взглядом.