Глава 2 КОСТИ, ПЕЧЬ И ВЕСЫ

Лёшка думал, что хуже, чем замёрзнуть насмерть в лесу, уже некуда.

Он ошибался, и ошибался знатно. Так, как умеют ошибаться только городские дурачки, которые думают, что раз у них есть айфон и худи с принтом, то всё им по колено. А лес - он, родимый, колено любит погрызть. Особенно такие вот колена.

- Стой, - сказала Баба-Яга, останавливаясь так резко, что Лёшка впечатался носом в её тулуп. Тулуп пах псиной, дымом и прошлогодней капустой. - Пришли, милок. Дальше сам.

Лёшка высунулся из-за её плеча и увидел мост.

Обычный такой мост. Деревянный, старый, перила кое-где провалились, доски скрипят. Под ним - река. Только вода в ней была чёрная. Абсолютно, непроглядно чёрная, как нефть или как экран сдохшего телека. И не пахло от неё водой - пахло сырой землёй, железом и чем-то сладковато-тошнотворным, от чего Лёшкин желудок сжался в тугой узел и попытался сбежать через горло.

- Река Смородина, - прокомментировала Яга, ковыряя в зубе соломинкой. - Калинов мост. По легендам, тут Иван-царевич с Чудом-юдом бился. Всё врут, окаянные. Никто тут не бился. Тут доходят или не доходят. Чаще - не доходят.

- Доходят куда? - спросил Лёшка, чувствуя, как голос предательски дрожит, словно у первоклашки перед доской.

- До того берега, оглобля, - Яга махнула рукой вперёд. - А там уже и академия, чтоб ей пусто было. Вон, гляди.

Лёшка присмотрелся. За мостом действительно что-то виднелось - высоченные стены из серого камня, остроконечные башни, уходящие прямо в низкие тучи. Терем. Самый настоящий сказочный терем. Только почему-то от него веяло холодом и чем-то... мёртвым. Как от морга, только с башенками.

- А где все? - спросил Лёшка. - Студенты? Преподаватели?

- Спят, - Яга хмыкнула и сплюнула на снег. - Ночь на дворе, милок. Да и не сюда они ходят. У них главный вход с другой стороны, через Врата Велеса. Красиво там, парадно. Фонарики висят, дорожки метёны, первокурсничков за ручку заводят, соком поят да пряниками угощают. А это - парадный вход для таких, как ты. Для поздних.

Лёшка сглотнул. Ему очень не понравилось, как прозвучало слово «поздних». Как приговор. Как «покойник», только длиннее.

- Ну, - Яга толкнула его в спину клюкой. Клюка была сучковатая и больно ткнула под ребра. - Чего встал, как неродной? Иди давай, не задерживай. У меня ещё печь топить, бельё стирать, внукам носки вязать.

- Куда идти-то?

- К мосту, дурья башка. Кого там ждать-то? Меня, что ли? Я своё уже отходила, отбегала, отплясала. Иди, не мусоль сопли.

Лёшка сделал шаг. Потом другой. Мост приближался медленно, словно не хотел его впускать. Ветер стих, и вдруг стало очень тихо. Так тихо, что Лёшка слышал, как стучит его собственное сердце и как скрипят зубы от страха.

- А вы? - обернулся он к Яге.

Старуха стояла на прежнем месте, опираясь на клюку, и смотрела на него странно - не зло, не насмешливо, а скорее... устало. Как смотрит училка на двоечника, который в сотый раз обещает исправиться.

- А я тут постою. Посмотрю, долго ли протянешь, кожаный. Если назад пойдёшь - в лесу не жди. Леший таких не любит. Он, знаешь, обидчивый. Раз ушёл - всё, бывай, не кашляй.

Лёшка кивнул и пошёл дальше.

Он ступил на мост, и доски под ногами жалобно заскрипели - то ли от старости, то ли от голода. С каждым шагом становилось холоднее. Не как зимой на улице - холоднее. Мёртвый холод, проникающий под кожу, в кости, в самую душу, где обычно живут мечты о пятёрках и о том, что Светка из параллельного класса наконец обратит внимание.

Лёшка дошёл до середины и вдруг понял, что не может двинуться дальше. Ноги приросли к доскам. Буквально. Он дёрнулся - доски захрустели, но ноги не отпустили. И одновременно откуда-то снизу, из чёрной воды, потянулись руки.

Белые, полупрозрачные, женские руки с длинными пальцами, на которых ещё болтались остатки былых маникюров. Они тянулись к нему, гладили доски моста, тянулись выше, к Лёшкиным ногам.

- Иди ко мне, - зашептали голоса. Множество голосов, женских, мужских, детских, старческих, даже один вроде бы кошачий. - Иди к нам. Здесь тепло. Здесь не больно. Здесь не надо ничего бояться. Здесь ЕГЭ не сдают, и алгебра не нужна...

Лёшка зажмурился.

- Тёплый... Живой... Иди к нам, мальчик... У нас интернет есть... Нет, врём, интернета нет, но зато уютно...

Одна рука обхватила его лодыжку. Холодная, мокрая, но мягкая, как переваренные макароны. Пальцы сжались, потянули вниз. Лёшка почувствовал, как нога начинает проваливаться сквозь доски.

- Эй! - заорал Лёшка. - Яга! Мать твою за ногу! Спасай!

И тут случилось странное. Из перстня на его руке (том самом, который ему сунула Яга перед выходом, сказав «на, на первое время, потом новый получишь, если доживёшь») ударил луч - жёлтый, тёплый, живой, как лампочка Ильича, только магическая. Руки взвизгнули и разжались, проваливаясь обратно в воду с таким звуком, будто кто-то уронил в унитаз ведро картошки. Доски под ногами перестали скользить. Лёшка рванул вперёд и через несколько прыжков оказался на другом берегу.

Он упал на колени и долго дышал, уткнувшись лицом в снег. Снег был обычный, холодный и мокрый, но после того ледяного ужаса он казался почти родным. Как мамины блины. Как тёплые носки. Как жизнь, мать её.

- Вставай, - раздалось над ухом. - Разлёгся тут. Не санаторий.

Лёшка поднял голову.

Перед ним стоял мужик. Самый обычный, в ватнике, в валенках, с бородой и удивительно добрыми глазами. Только вот из-за его спины торчали... крылья? Нет, показалось. Просто лопатки широкие. Или не показалось? У мужика за спиной что-то шевельнулось, но Лёшка решил, что это галлюцинация от недосыпа и пережитого ужаса.

- Ты кто? - спросил Лёшка сипло, отплёвываясь от снега.

- Кузьма я, - мужик улыбнулся и протянул руку. Рука была мозолистая, тёплая и пахла железом. - Вставай давай, замёрзнешь, окочуришься, потом возись с тобой. Меня брат прислал, Селиван. Сказал, клиент на подходе, шустрый такой, с вороной дружит. Пойдём, пока не окочурился.

- Куда пойдём?

- Ко мне, в кузню. Ковать тебя будем.

Лёшка хотел спросить, что значит «ковать», но язык уже не слушался - зубы стучали так, что он боялся их раскрошить. Хорошо хоть, не в первый раз - когда в проруби зимой купался с пацанами, тоже так стучал.

---

Кузница оказалась тёплой. Даже жаркой. Посредине полыхал горн, и от него шёл такой жар, что Лёшка за несколько секунд оттаял и даже начал потеть. Пот пах страхом и школьной формой.

- Раздевайся, - велел Кузьма, раздувая меха. Меха вздыхали, как живые. - Садись вон туда, на лавку.

Лёшка послушно скинул куртку и сел. И только тут заметил, что в кузнице есть кто-то ещё. В углу, на корточках, сидел человек. То есть не человек - слишком худой, слишком бледный, с горящими глазами и руками, похожими на куриные лапы, только с ногтями. Ногти были чёрные и длинные, как у той училки по биологии, которая принципиально не стригла.

- Селиван, - представил Кузьма, кивая в угол. - Брат мой. Он тебя встречать будет. А я пока угли разожгу, воду согрею, тряпки приготовлю.

- Здравствуйте, - выдавил Лёшка.

Селиван не ответил. Он просто смотрел. Смотрел так, что Лёшке захотелось провалиться сквозь землю, сквозь магму, сквозь ядро и вынырнуть где-нибудь в Австралии, к чёртовой бабушке.

- Руку дай, - вдруг сказал Селиван. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь в деревенском сортире.

Лёшка протянул левую руку. Селиван взял её, повертел, пощупал пальцы, зачем-то понюхал и даже лизнул.

- Э! - Лёшка отдёрнул руку. - Ты чё творишь, старый?!

- Вкус проверяю, - спокойно ответил Селиван. - Кость у всех разная. У кого сладкая, у кого солёная. Ты, похоже, нормальный, без привкуса. Это хорошо. С привкусом потом проблемы - лешие сбегаются.

Лёшка посмотрел на свою руку. Десять пальцев. Целых, живых, тёплых, не лизанных. Пока ещё.

- Левша? - спросил Селиван.

- Нет, правша.

- Хорошо, - кивнул Селиван. - Левую жалеть не будешь. Правой писать, правой есть, правой за девок хвататься. Левая - она так, для красоты.

Лёшка отдёрнул руку:

- Чего не буду?! В смысле - жалеть?!

- В прямом, - Селиван достал из кармана ватника нож. Длинный, кривой, с костяной рукояткой, на которой было вырезано: «Сделано в аду». - По правилам надо что-то отдать. Дорогое. Душа - дорого, но рано ещё, не вытянешь. Палец - в самый раз. И больно, и памятно, и регенерируется, если не сдохнешь.

- Какой палец?! - Лёшка вскочил, прижимая руки к груди, как девушка, которую застали врасплох. - Вы чё, с ума сошли?! Я за этим сюда перся?! Чтоб меня какие-то два урода по пальцам резали?!

- Не шуми, - Кузьма подошёл сзади и положил тяжёлую ладонь Лёшке на плечо, припечатывая обратно к лавке. Ладонь весила, как чугунный утюг. - Шуметь потом будешь. Когда пройдёшь. А не пройдёшь - вообще шуметь перестанешь. Так что давай, без истерик. Ты не в школе, тут нытьё не канает.

- Я не согласен! - заорал Лёшка. - Я ни на что не согласен! Я домой хочу! К маме! К бабушке! К Светке из параллельного класса, чтоб она знала, какой я крутой!

- Домой - это куда? - Селиван подошёл ближе, поигрывая ножом. Нож сверкал в свете горна, как меч правосудия, только поменьше. - Туда, где упыри? Или к маме, которая в психушку сдаст, когда ты про магию расскажешь? Или вообще никуда?

Лёшка замер.

- Выбор простой, парень, - Кузьма вздохнул и почесал бороду. - Палец - или жизнь. Жизнь - или палец. Мы тут никого не неволим. Хочешь - иди обратно. Только мост ты уже прошёл. А мост назад не пускает. Видел, кто там под ним?

Лёшка вспомнил белые руки, маникюры, голоса, обещавшие интернет, и содрогнулся.

- Видел.

- Им тоже пальцы отрезали, - спокойно сказал Селиван, точа нож о фартук. - Только они дальше идти побоялись. Или заорали сильно. Или маму позвали. Русалки таких забирают. Теперь они там, под водой. Холодные. Мокрые. Чешутся, наверное. И никогда уже не согреются. Будут вечно водичку мутить и пугать прохожих.

Лёшка посмотрел на свои руки. Десять пальцев. Целых, живых, тёплых. А там, под мостом, лежат те, у кого тоже было десять. И теперь у них на один меньше, и они мокрые, и интернета нет. Жуть.

- Давай сюда, - Селиван протянул руку.

И Лёшка протянул свою.

Он думал, что будет больно. Очень больно. Он готовился орать, вырываться, может, даже укусить этого психованного кузнеца за тощую задницу. Но когда нож коснулся кожи, Лёшка вдруг понял, что не чувствует ничего.

- Заморозил, - прокомментировал Кузьма, видя его удивлённое лицо. - Думаешь, мы звери? Живьём резать? Больно будет потом, когда оттает. А сейчас - терпи, казак. Не ной.

Хруст.

Лёшка слышал этот звук так отчётливо, словно кто-то сломал сухую ветку. И только через секунду понял, что это его кость. Мизинец на левой руке отделился от ладони и лежал теперь на столе, маленький, окровавленный, совершенно чужой, как будто и не его вовсе.

Крови почти не было - мороз прижёг.

Селиван деловито взял палец, повертел в руках, словно прикидывая вес, понюхал (опять!), удовлетворённо кивнул и сунул в горн.

- Ты чё?! - Лёшка рванулся, но Кузьма держал крепко, как друг детства, который не даёт тебе наделать глупостей. - Ты зачем его сжёг?! Он же мой! Я к нему привык! Я им в носу ковырял!

- Не сжёг, а переплавил, оглоед, - буркнул Селиван, помешивая в горне щипцами. - Сиди смирно, не дёргайся. Сейчас кольцо получишь. Самое дорогое в твоей жизни. Дороже айфона. Дороже Светки из параллельного класса.

Лёшка смотрел, как в горне плавится его собственный палец, и чувствовал странное онемение - не физическое, а душевное. Это же был его палец. Он им в школе на парте барабанил, когда скучно было. Он им Светке из параллельного класса в спину тыкал, чтобы обернулась. Он им двойки в дневнике замазывал корректором. А теперь - жидкий металл в горне.

- Не переживай, - Кузьма похлопал его по плечу. Рука у него была тяжёлая, но почему-то успокаивающая. - Отрастёт.

- Чего? - Лёшка уставился на него. - Палец?!

- Ну да. Магия же. Ты теперь в магическом мире. Здесь руки регенерируют. Если силы хватит. А не хватит - так и будешь с культёй ходить. Стимул, понимаешь, учиться. Чтобы не балбесничал, а учебники читал. Будешь двоечником - останешься с обрубком. Будешь отличником - отрастишь новый. Справедливо?

Лёшка посмотрел на обрубок. Там, где был палец, теперь розовела свежая кожица. И правда, затягивалось. Прямо на глазах. Как у ящерицы, только без хвоста. Но всё равно было жутко.

Селиван тем временем вынул из горна раскалённый комочек и начал его ковать. Маленькими молоточками, осторожно, как ювелир, только бормотал под нос: «Чтоб ты не сломался, чтоб ты не потерялся, чтоб ты хозяина берег, а если враг придёт - жги его, жги, мать его так...»

Через несколько минут на свет появилось кольцо. Чёрное, костяное, с красноватыми прожилками, которые пульсировали, как жилки.

- На, - Селиван сунул кольцо Лёшке в руку. - Носи. Не снимай. Это теперь твоя душа. Вернее, часть души. Потеряешь - умрёшь. В прямом смысле. Не в переносном. Понял, чудо?

Лёшка кивнул, разглядывая кольцо. Оно было тёплым. Живым. И чуть-чуть пульсировало в такт сердцу.

- Оно... живое? - спросил он.

- А ты думал, - Селиван ухмыльнулся беззубым ртом. - Из мёртвого только мёртвое и выходит. А из живого - живое. Ты живой, палец был живой, вот и кольцо живое. Логика, однако.

- Одевайся, - велел Кузьма, подавая Лёшке куртку. - К следующему пойдём.

- К следующему? - Лёшка поднял глаза. - А это был не весь экзамен? Я думал, я уже поступил! Мне палец отрезали, кольцо сделали - всё, я свой!

- Экзамен только начинается, дурень, - Селиван ухмыльнулся, и в его улыбке было что-то такое... Лёшка вдруг понял, что этот человек (или не человек) получает от всего этого искреннее, чистое удовольствие. Как его одноклассник Витька, который любил мучить тараканов. - Мост ты прошёл. Палец отдал. Теперь к Лешему. Потом к Кощею. Потом к Яге. А потом, если повезёт - к воротам.

- Сколько же вас там?

- Много, - Кузьма подтолкнул его к выходу. - Мы тут все при деле. Каждый свою лепту вносит. Кто палец оттяпает, кто в лесу запутает, кто душу взвесит, кто в печи поджарит. А ты думал, просто так в маги берут? За красивые глазки? Иди, Леший ждать не любит. Он мужик строгий, но справедливый.

---

Лес встретил Лёшку тишиной и темнотой. Фонарика ему не дали - иди, мол, как хочешь, у тебя теперь кольцо светится. Кольцо на руке действительно светилось - тускло, зеленовато, как светлячок в банке, но достаточно, чтобы различать тропу.

- Эй, - позвал Лёшка в пустоту. - Леший! Я пришёл! Выходи, разговор есть!

В ответ - тишина. Только ветер шумит в ветвях и где-то ухает филин. Или не филин.

- Я не знаю, что тут надо делать! - крикнул Лёшка. - Если надо что-то сказать - скажите! Если надо что-то дать - скажите что! Я не экстрасенс, мысли читать не умею!

Молчание.

Лёшка пошёл вперёд наугад. Тропа петляла между деревьями, ныряла в овраги, взбиралась на пригорки. Через полчаса Лёшка понял, что ходит по кругу - вон то дерево с вывороченными корнями он уже видел три раза, а вон тот куст с ягодами - вообще пять.

- Твою ж дивизию, - выдохнул Лёшка и сел на пень. - Ну и хрен с вами. Посижу, отдохну. Устал я. Палец вон болит, хоть и отрезанный. Фантомные боли, блин.

И тут пень заговорил:

- А я тебя предупреждал - не садись, куда не знаешь. Это не скамейка в парке, чай.

Лёшка подскочил как ужаленный, да так, что чуть штаны не порвал о сучок. Пень, на котором он сидел, оказался вовсе не пнём. Из него медленно прорастали руки, ноги, голова с моховой бородой, в которой копошились какие-то жучки.

- Леший, - выдохнул Лёшка.

- Он самый, - существо потянулось, хрустнуло корнями и встало в полный рост. Росту в нём было метра три, не меньше. - Долго ты плутал, городской. Я уж думал, так и будешь до утра круги нарезать, как цирковая лошадь.

- А чего сразу не вышел?

- А чего я тебе, клоун? - Леший покачал головой, и с его бороды посыпались сухие листья. - Должен каждый раз выходить, когда какой-то недомаг по лесу шастает? У меня, между прочим, дел по горло: за белками присмотреть, за грибами проследить, берлоги проверить. Ты зачем пришёл?

- Поступать.

- Это я понял. А зачем ты ко мне пришёл?

Лёшка растерялся. Действительно, зачем?

- Не знаю, - честно сказал он. - Сказали - к Лешему. Я и пошёл.

- Ну, допустим, - Леший присел на корточки, став почти одного роста с Лёшкой. От него пахло мхом, прелыми листьями и чем-то грибным. - А чего ты от меня хочешь?

- Чтобы вы... пропустили? - неуверенно предположил Лёшка. - Дальше?

- Хорошее желание, - кивнул Леший. Глаза у него были добрые, но очень внимательные. - Только так не бывает. Я просто так никого не пропускаю. Не положено. Лес - он порядок любит. Уважение требует. Надо мне что-то дать.

- А что?

- А что у тебя есть?

Лёшка похлопал себя по карманам. Зажигалка. Полпачки жвачки «Love is...», уже безвкусной. Сложенная вчетверо тройка по алгебре (он её зачем-то хранил как талисман - ну, мало ли, вдруг пригодится). И носовой платок, подаренный бабушкой, вышитый крестиком, с петушками.

- Вот это, - Леший ткнул корявым пальцем в платок. Палец был похож на сухую ветку, но двигался очень бережно.

- Бабушкин? - Лёшка удивился. - Зачем он вам? Он же старенький уже, стираный-перестираный.

- Тёплый, - Леший взял платок и прижал к щеке. Глаза его подёрнулись влагой, и Лёшке показалось, что он сейчас заплачет. - Бабушка вязала. Любовь вкладывала. Нитки выбирала, узоры придумывала, внуку своему желала добра. Такие вещи в лесу редкость. У нас тут всё холодное, казённое. Листья, ветки, кора. А тут - душа.

Лёшка посмотрел на платок. Обычный носовой платок, с вышитыми красными петушками. Бабушка подарила его на день рождения со словами: «Носи, внучек, береги себя». И Лёшка носил. Просто так, на счастье.

- Возьмите, - сказал он и протянул платок. - Только не потеряйте.

- Не потеряю, - Леший бережно спрятал платок за пазуху, погладил и даже всхлипнул. - Спасибо тебе, малый. Редко кто отдаёт просто так. Обычно торгуются, скупятся, жадничают. А ты - от сердца.

- А что мне ещё оставалось? - пожал плечами Лёшка. - Не драться же с вами.

- Это верно, - усмехнулся Леший. - Со мной драться - себе дороже. Я тут хозяин. Ладно, слушай внимательно. Сейчас пойдёшь по тропе дальше. Не сворачивай, не оглядывайся, на голоса не ведись. Будут звать - не слушай. Будут плакать - не жалей. Будут обещать - не верь. Лес он такой - проверяет. Кто слабый - того съест. Кто сильный - того пропустит.

- А вы меня пропустите?

- Пропущу, - кивнул Леший. - За платок пропущу. Иди с миром. Только знай: если обманешь, если в лесу намусоришь, если дерево обидишь - я узнаю. И тогда не помогут тебе ни кольца, ни магия. Найду и в пень превращу. Понял?

- Понял, - кивнул Лёшка.

- Иди.

Лёшка пошёл. Тропа теперь вела ровно, не петляла, не путалась. Идти стало легко, словно сам лес помогал.

- Спасибо! - крикнул он на прощание.

- Не за что! - донеслось издалека. - Платок хороший!

Лёшка шёл и думал, что Леший, оказывается, совсем не страшный. Строгий, да. Но не злой. Просто лес - он такой: своё бережёт, чужое уважает.

Тропа вывела его на поляну. И там Лёшка остановился как вкопанный.

На поляне стоял трон.

Не просто трон - настоящий, царский, из чёрного дерева, украшенный черепами и костями. На троне сидел человек. Высокий, худой, с неестественно бледной кожей и глазами, горящими, как два угля. На голове - корона, но не золотая, а костяная. В руках - скипетр, увенчанный стеклянным шаром, внутри которого что-то шевелилось.

- Кощей, - выдохнул Лёшка.

- Он самый, - голос у Кощея оказался неожиданно приятным - низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. - Бессмертный, между прочим. Хотя для тебя, мальчик, это не имеет значения. Для тебя я сейчас - экзаменатор.

Лёшка сглотнул. Почему-то именно этот персонаж внушал ему больше всего страха. Баба-Яга - страшная, но в ней чувствовалось что-то бабушкино. Леший - строгий, но справедливый. Кузнецы - жутковатые, но деловые. А этот... от этого веяло такой древней, такой абсолютной смертью, что Лёшке захотелось убежать.

- Не дёргайся, - Кощей махнул рукой. - Бесполезно. Я быстрее. Садись.

Он указал на пенёк напротив трона. Лёшка сел.

- Молодец, - кивнул Кощей. - Слушаешься. Это хорошо. Неслухов мы сразу в расход. Где они сейчас, Кузьма?

- В печи у Яги, - раздался голос из-за спины.

Лёшка вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Кузьма, тот самый кузнец. Только сейчас Лёшка заметил, что у него за спиной действительно крылья. Самые настоящие, белые, с золотыми кончиками.

- Ты... ты кто? - прошептал Лёшка.

- Кузьма, - пожал плечами тот. - Кузнец. Брат Селивана. А что?

- А крылья?

- А, это, - Кузьма махнул рукой, и крылья исчезли. - Маскировка. Чтобы не пугать клиентов. А то увидят ангела - сразу в обморок. А так - обычный мужик. Спрос меньше.

Лёшка хотел спросить ещё, но Кощей щёлкнул пальцами, привлекая внимание.

- Потом поговорите. У меня мало времени. Мне ещё души взвешивать, некромантией заниматься, с Бабой-Ягой ругаться из-за очереди. Давай, мальчик, руку.

- Какую? - спросил Лёшка, холодея.

- Ту, на которой кольцо.

Лёшка протянул левую руку. Кощей взял её, повертел, осмотрел кольцо, удовлетворённо хмыкнул.

- Селиван хорошо поработал. Крепкое кольцо. Не сломается. Теперь смотри.

Он щёлкнул пальцами, и перед ними появились Весы. Огромные, старинные, с двумя чашами. На одной чаше лежал уже знакомый Лёшке перстень из его пальца.

- Давай сюда, - Кощей протянул руку. - Самое дорогое немагическое воспоминание. Живо.

- Чего? - не понял Лёшка.

- Воспоминание, говорю. Самое дорогое. Которое без магии, без колдовства, просто человеческое. Давай, не тяни.

- А как я его вам отдам?

- А вот так, - Кощей протянул руку и запустил пальцы Лёшке в голову.

Лёшка закричал.

Это было не больно в привычном смысле. Это было хуже. Холодные пальцы шарили у него в мозгу, перебирали воспоминания, как старые фотографии, отбрасывали ненужные, искали нужное. Лёшка чувствовал, как из него уходит что-то важное, тёплое, живое.

- Ага, вот, - Кощей вытащил руку. В ней пульсировал серебристый шарик. - Первый раз в зоопарк с папой. До того, как он заболел. Хорошее воспоминание. Тёплое. Подойдёт.

Он положил шарик на вторую чашу весов.

Лёшка сидел и пытался вспомнить, как они ходили в зоопарк. И не мог. Было пусто. Только белое пятно там, где раньше жил папа, живой, здоровый, с мороженым в руках.

- Ты... ты его забрал, - прошептал Лёшка. - Насовсем?

- Насовсем, - кивнул Кощей, наблюдая за весами. - Если пройдёшь - верну. А если нет - мне же лучше, коллекция пополнится.

Чаши весов замергали, заколебались. Лёшкино кольцо на одной чаше, папин зоопарк на другой.

- Интересно, - пробормотал Кощей. - Редкий случай. Почти равновесие. Кольцо, конечно, тяжелее - оно из живой плоти, с магией. Но воспоминание... такое светлое, такое чистое... тянет.

- И что это значит? - спросил Лёшка.

- Это значит, что ты не пустой, - Кощей посмотрел на него с интересом. - В тебе есть что-то настоящее. Любовь, привязанность, память. Обычно у поступающих к этому моменту душа весит как пушинка - одна магия, одна злоба, одна жажда силы. А у тебя - равновесие. Редкость.

- Я пройду?

- Проходишь, - Кощей щёлкнул пальцами, и серебристый шарик вернулся Лёшке в голову.

Лёшка вздрогнул - и вспомнил. Папу, зоопарк, мороженое, смех. На глазах выступили слёзы.

- Спасибо, - прошептал он.

- Не за что, - Кощей отмахнулся. - Я своё дело сделал. Дальше к Яге. И запомни, мальчик: в тебе есть что-то, чего нет у многих. Цени это. А теперь иди.

Лёшка встал, поклонился почему-то и пошёл дальше.

Кузнец Кузьма догнал его через минуту.

- Ну ты даёшь, - сказал он, хлопая Лёшку по плечу. - Кощей редко кого хвалит. А тебя, считай, похвалил. Равновесие, говорит. Это хорошо.

- А что там дальше? - спросил Лёшка.

- Яга. Печь. Но ты не бойся. Яга бабка добрая, хоть и страшная. Главное - не дёргайся и делай, что говорит. Тогда выживешь.

- А если не выживу?

- Ну, тогда мы с Селиваном тебя в куклу превратим и Яге отдадим. Она таких в печке жжёт, пеплом лес удобряет. Тоже польза.

Лёшка сглотнул и пошёл быстрее.

---

Избушка стояла на поляне, как и обещали. Курьи ноги были покрыты чешуёй и перьями, изба поворачивалась то задом, то передом, словно танцевала.

- Стучись, - велел Кузьма и исчез.

Лёшка постучал.

- Кого там леший принёс? - раздалось изнутри.

- Это я, Лёшка! - крикнул он. - Меня Кузьма прислал! И Кощей!

Дверь распахнулась. На пороге стояла Баба-Яга собственной персоной, в том же тулупе, с той же клюкой.

- Заходи, коли пришёл. Щи стынут.

---

В избе было жарко натоплено. В углу гудел огонь в печи, пахло сдобой и травами, и ещё чем-то... мясным. Лёшка не стал уточнять, каким именно мясом.

- Есть будешь? - спросила Яга.

- Не хочу, - честно сказал Лёшка. Его мутило от страха, усталости и потери крови.

- А придётся, - Яга кивнула на печь. - Там обед.

Лёшка заглянул в печь и обмер. Там, на лопате, лежал... человек? Нет, не человек - кукла. Большая тряпичная кукла в человеческий рост, с глазами-пуговицами и волосами из мочала.

- Это кто? - спросил он дрожащим голосом.

- А это те, кто не выдержал, - спокойно ответила Яга, помешивая что-то в котле. - Кого Леший закружил, кого Кощей забрал, кто сам сдался, у моста не дошёл. Я их в печи жгу. Чтобы не мучились. А пепел по лесу развеиваю - удобрение для новых душ. Круговорот в природе, понимаешь? Ничего не пропадает, всё в дело идёт.

Лёшка сглотнул. Кукла смотрела на него пустыми глазницами, и ему показалось, что она подмигнула.

- Лезь давай, - Яга подтолкнула его к печи клюкой. - Не бойся, не сгоришь, если чистый. Если грязный - сгоришь. Тут уж как повезёт.

- В смысле - лезь? - Лёшка попятился. - Я не полезу! Там жарко!

- Полезет, - Яга вздохнула и закатила глаза. - Все лезут. Кто не лез - тот на лопате. Сам выбирай: или сам залезешь и вылезешь, или я тебя засуну и ты там останешься. Мне, в общем-то, без разницы. Куклами больше, куклами меньше... У меня их, вон, целый подвал.

Лёшка посмотрел на печь. Жар от неё шёл такой, что уши сворачивались в трубочки.

- А если я сгорю?

- Значит, судьба такая, - философски заметила Яга, почесывая нос. - Не всем магами быть. Кому-то и углём. Зато удобрение хорошее. Лес потом благодарный будет, ягоды родят, грибы попрут. Пользу принесёшь, так сказать, экосистеме.

Лёшка зажмурился и полез.

Жар окутал его со всех сторон. Обжигал кожу, сушил глаза, плавил одежду. Лёшка закричал - и вдруг понял, что крика нет. В печи не было воздуха. Только огонь. Чистый, всепожирающий огонь, который лизал его со всех сторон, забирался в уши, в нос, под веки.

Он горел.

Это длилось вечность. Горели волосы, горела кожа, горели мысли, горели воспоминания. Лёшка перестал понимать, где верх, где низ, где он сам. Осталась только боль. Чистая, абсолютная боль, без примеси страха или надежды. Боль стала всем миром, всей вселенной.

А потом что-то щёлкнуло.

Боль кончилась. Жар стал просто теплом. Лёшка открыл глаза и увидел, что сидит на дне печи, совершенно голый, и на нём - ни одного ожога. Только кожа светилась изнутри слабым золотистым светом, как у святых на иконах, только без нимба.

- Вылазь! - крикнула Яга из-за печной заслонки. - Засиделся! У меня ещё пироги на очереди!

Лёшка вылез. В избе было холодно - после печи даже мороз казался приятным, ласковым, как бабушкины руки.

- Одевайся, - Яга кинула ему какой-то балахон из мешковины. - В академию пойдёшь, там форму дадут. А это - так, переодеться, чтоб не светил срамом перед котом учёным. Он у нас стеснительный.

Лёшка натянул балахон. Тот пах травами и дымом, и чем-то ещё - свободой, что ли.

- Всё? - спросил он. - Я прошёл? Я поступил?

- А вот сейчас узнаем, - Яга кивнула на дверь. - Выходи. К воротам иди. Там последнее испытание.

- Последнее? - Лёшка обрадовался. - А сколько их всего?

- Семь, - спокойно ответила Яга. - Ты пока пять прошёл. Мост, кузня, лес, Кощей, печь. Осталось два: ворота и распределение. Но распределение - это уже если доживёшь.

Лёшка вышел. Изба стояла на прежнем месте, но вокруг неё раскинулась огромная площадь, а впереди, в сотне метров, высились ворота. Костяные. Огромные. С лицами.

Лёшка пошёл к ним.

Чем ближе он подходил, тем отчётливее видел лица. Это были люди. Мужчины, женщины, даже дети. Все, кто не дошёл. Они застыли в кости, с открытыми ртами, с выпученными глазами, с застывшим криком на губах.

- Сынок...

Лёшка вздрогнул. Голос шёл от ворот. От одного лица - женского, молодого, красивого, с длинными волосами и родинкой над губой.

- Сынок, иди сюда. Я тебя так ждала. Я твоя мама. Настоящая. Не та, что в лесу звала, не та, что в избе пекла, а настоящая. Я умерла, когда ты маленький был. Папа тебе не говорил? Он скрывал, чтобы не расстраивать. А я здесь, в воротах. Жду тебя. Иди ко мне, обними.

Лёшка замер. Мама? Его мама была жива! Она в Москве, на работе, она вчера звонила, спрашивала про оценки... Стоп. А откуда это лицо знает, что папа умер?

Папа действительно умер. Два года назад. Рак. Но об этом никто не знал здесь, в этом лесу. Или знали?

- Иди ко мне, - голос стал ласковым, вкрадчивым, как у психолога в школе. - Я соскучилась. Ты же скучал по мне? Я знаю, скучал. Все мальчики скучают по мамам. Иди, я тебя поцелую, поглажу по голове, расскажу сказку.

Лёшка сделал шаг вперёд.

- Нет! - рявкнул голос сзади. Яга. - Не смей, идиот! Это обман!

Лёшка оглянулся. Яга стояла в сотне метров, но голос её был слышен так, словно она кричала в ухо.

- Это не мать! Это ложь! Мать твоя жива, я знаю! Я всё про вас знаю, у меня досье на каждого! Идиот, не слушай! Она тебя засосёт!

Лёшка перевёл взгляд на ворота. Лицо плакало. Настоящими слезами. Слёзы капали на снег и замерзали жемчужинами.

- Она злая, - шептало лицо. - Она тебя съесть хочет. Все они хотят тебя съесть или использовать. А я люблю. Я же мама. Мама никогда не обманывает. Мама всегда прощает. Мама всегда рядом.

Лёшка закрыл глаза. Перед внутренним взором встала мама. Настоящая. Живая. Которая ругала его за двойки и пекла блины по воскресеньям. Которая плакала на похоронах папы и потом полгода не выходила из комнаты. Которая каждое утро будила в школу и проверяла, почистил ли зубы.

- Ты не мама, - сказал Лёшка воротам. - Моя мама - она живая. Она не умерла. И она никогда не стала бы жить в воротах. Она вообще ворота не любит, у неё с ними плохие отношения - в подъезде вечно скрипят.

И шагнул вперёд.

Ворота распахнулись с таким скрежетом, что Лёшка присел и чуть не наложил в штаны. Лица на створках закричали - зло, разочарованно, обиженно, как бабки в очереди за бесплатной гречкой. Но он уже прошёл.

За воротами стояла тишина.

Огромный двор, мощёный камнем. В центре - дуб, увитый цепью, на цепи сидел огромный чёрный кот в пенсне и читал книгу. Вокруг - терема, башни, переходы, лестницы, мостики. И тишина. Только снег падает.

Кот поднял голову, посмотрел на Лёшку поверх очков и сказал:

- Опять новенький? Сколько можно? Спать не дают. То вороны орут, то студенты шастают, то русалки песни поют по ночам. Никакого покоя.

И снова уткнулся в книгу.

Лёшка стоял посреди двора, голый под балахоном, с обрубком вместо мизинца, с чёрным кольцом на руке, с обожжённой кожей, которая больше не болела, и чувствовал себя совершенно, абсолютно, бесповоротно живым.

- Ну, здравствуй, Колдовстворец, - прошептал он.

И тут же сзади раздался голос:

- А ты шустрый. Давно таких не было. Обычно к этому моменту уже или ревут, или в штаны наложили, или сознание потеряли. А ты стоишь. Молодец.

Лёшка обернулся.

На крыльце главного терема стояла женщина. Красивая, статная, с длинной русой косой и глазами цвета весеннего неба, в которых плескалась мудрость и лёгкая насмешка. Мантия её была расшита серебряными лягушками и звёздами, и лягушки эти, кажется, шевелились.

- Василиса Премудрая, - представилась она. - Директор этой богадельни. Можно просто Василиса, без отчества, мы тут демократию соблюдаем. Пойдём, студент. Расскажешь, как дошёл. И как пальца лишился. А то Селиван опять хвастаться будет, что рекорд по отсечению побил. В прошлом году, между прочим, у него было семь пальцев за ночь. А ты - восьмой. Юбилейный.

Она развернулась и пошла внутрь, даже не проверив, идёт ли Лёшка за ней.

Лёшка пошёл.

Потому что идти больше было некуда. Потому что дома его ждали упыри. Потому что в лесу его ждал Леший, который теперь наверняка будет беречь бабушкин платок как зеницу ока. Потому что на мосту его ждали руки. А здесь, в этом странном месте, пахло хлебом и магией, и, кажется, даже кот в пенсне был не так уж страшен.

- Эй, кот! - крикнул Лёшка на ходу. - А ты правда учёный?

Кот поднял голову, снял пенсне и ответил:

- Правда. Только не отвлекай. Я, между прочим, поэму пишу. «Руслан и Людмила». Слышал о такой?

- Так это ж Пушкин написал!

- А Пушкин, по-твоему, откуда брал? - Кот обиженно фыркнул и снова уткнулся в книгу. - Я ему продиктовал, а он присвоил. Плагиатор. Но я не гордый, мне для славы не надо.

Лёшка хотел ещё что-то спросить, но Василиса уже скрылась в дверях, и пришлось догонять.

Внутри терема было тепло, светло и пахло чем-то невероятно вкусным - то ли пирогами, то ли жареной картошкой, то ли детством.

- Ну, рассказывай, - Василиса уселась в кресло и указала Лёшке на лавку. - Кто таков, откуда, как дар открыл, сколько упырей за тобой пришло, как ворону звали, которая тебя притащила, не заболел ли случайно, не хочешь ли чаю?

Лёшка открыл рот, чтобы ответить, и вдруг понял, что не знает, с чего начать. Слишком много всего случилось за одну ночь.

- А чай... - сказал он наконец. - Чай можно. С сахаром. И с печеньем, если есть.

Василиса улыбнулась - тепло, по-настоящему.

- Будут тебе и сахар, и печенье. И даже варенье. Вишнёвое. Сама варила. Но сначала - рассказ. Подробный. С деталями. С матом, если надо - я не стеснительная.

И Лёшка рассказал.

Всё.

А за окном падал снег, в печи потрескивали дрова, на цепи под дубом кот учёный диктовал русалке новую главу про Руслана, который на самом деле был прототипом одного местного студента, а в лесу Леший бережно заворачивал бабушкин платок в бересту, чтобы не испачкать.

Новая жизнь началась.