Глава 1. Ворона

Лёшка никогда не думал, что его жизнь закончится в двенадцать лет.

Впрочем, если честно, он вообще как-то не задумывался о смерти. Ну, была она где-то там — за горизонтом, за старостью бабушки, за теми далёкими годами, когда он станет взрослым и, может быть, даже перестанет бояться темноты. Смерть — это для других. Для пьяных дядек в сугробах, для сбитых собак, для прабабки с портрета. Но чтобы вот так — в середине октября, в собственном доме, в обеденный перерыв между ненавистной математикой и не менее ненавистной литературой?

Нет. Такого Лёшка не планировал.

Всё началось с вороны.

Лёшка сидел на подоконнике, прижимаясь лбом к ледяному стеклу, и тупо смотрел во двор. Магловский двор, обычный, спальный район города N, серые панельные девятиэтажки, грязные сугробы, солью пересыпанные, и вечно сломанные качели. Мать опять на работе, бабка ушла в магазин за хлебом, и Лёшка наслаждался редким одиночеством, пытаясь не думать о завтрашней контрольной.

И тут в окно постучали.

Лёшка поднял голову.

На карнизе сидела ворона. Самая обычная, каких тысячи облепили все помойки и деревья. Но эта смотрела на него в упор, склонив голову набок, и в её чёрных глазах было что-то... слишком тяжёлое. Осмысленное. Хищное.

— Кыш, — лениво сказал Лёшка и махнул рукой.

Ворона не улетела. Она открыла клюв и каркнула. Каркнула не как все вороны, а как-то странно — низко, раскатисто, с хрипотцой, словно слово пыталась выговорить, но глотка была забита сырым мясом.

— Кыш, кому сказал! — Лёшка постучал по стеклу костяшками.

Ворона моргнула. Медленно, с явным, почти человеческим презрением. И клюнула стекло.

То есть она просто тюкнула клювом по стеклу, и на этом месте осталась маленькая, глубокая трещинка.

— Ты чё творишь?! — Лёшка вскочил, сердце ухнуло вниз.

Ворона клюнула ещё раз. Трещина, противно скрипнув, поползла вниз.

Лёшка рванул форточку, чтобы прогнать нахалку, но ворона оказалась быстрее. Она просунула голову в щель, за ней — полтуловища, и через секунду сидела на Лёшкином письменном столе, отряхивая перья. От неё пахло сыростью, падалью и холодом.

— Ах ты ж... — Лёшка схватил первое, что попалось под руку — старый бабушкин тапок.

— Не советую, — сказала ворона. Голос у неё был скрипучий, рваный, словно по стеклу провели гвоздём.

Лёшка замер с тапком в руке.

— Ты... — голос сорвался в писк. — Ты говоришь?

— Я не говорю, — ворона склонила голову к другому плечу, блеснув маслянистым, мёртвым глазом. — Я каркаю. Это ты понимаешь слова. Великая разница. Убери тапок, он грязный и воняет твоей бабкой.

Лёшка тапок не убрал. Он вообще стоял столбом и пытался понять, не сошёл ли он с ума прямо сейчас, в этой комнате, на глазах у портрета прабабки, который висел на стене и, кажется, тоже слегка косил взглядом на ворону.

— Зачем ты прилетела? — спросил Лёшка севшим, чужим голосом.

— За тобой, — ворона подпрыгнула на столе, царапнув когтями полировку, и повернулась к окну. — Собирайся. Времени мало.

— Куда собираться-то? — Лёшка почувствовал, как внутри закипает злость. Ну вот почему, почему все странности в его жизни случаются именно с ним? Вон у Серёги — велик новый, у Витьки из параллельного — айфон последней модели. А у него — вшивые говорящие вороны. — Я в школу завтра должен!

— В школу? — ворона каркнула так, что это явно означало смех. Хриплый, старый, звериный смех. — Ты, Алексей, сын Елены, внук Надежды, правнук той самой Агафьи, которая семьдесят лет назад ушла в лес и вернулась через год с брюхом и без памяти — ты собрался в школу? К магам? К тем, кто пишет палочками на бумаге?

— Я вообще-то пастой шариковой пишу, — буркнул Лёшка. — И никакой Агафьи я не знаю. Бабушку мою Надеждой зовут.

— Надежду твою родила Агафья, — отрезала ворона. — И Агафья твоя была ведьмой. Последней в роду. До тебя.

В комнате стало тихо. Тихо настолько, что Лёшка услышал, как тикают ходики на кухне. А потом тишину разорвал звук — тяжёлый, грубый, скребущий.

Входную дверь царапали.

Лёшка вздрогнул.

— Что это? — прошептал он одними губами.

— Это то, что пришло за тобой вместо меня, если мы не поторопимся, — ворона вспорхнула на подоконник. Когти заскрежетали по жести. — Ты проснулся, Лёшка. Сегодня ночью, сам не зная того, ты силу открыл. А в этом городе, в этом мире, есть те, кто чует кровь за версту. И они хотят тебя выпить.

— Кто — они?

— Упыри. Неудачники. Те, кто не смог стать магом, сгнил заживо. Те, кто жрёт чужой дар, как псы — говно. Они уже здесь. Чуешь?

Лёшка принюхался. Из коридора тянуло странным запахом — сырой землёй, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным. И одновременно с запахом пришло чувство — ледяной страх, въедающийся под кожу, парализующий волю, сжимающий кишки.

— Я не могу открыть дверь, — прошептал Лёшка. — Я боюсь.

— А кто тебе сказал открывать? — ворона каркнула, взъерошив перья. — Прыгай в окно.

— Третий этаж!

— Ты маг, балбес тупорылый! — ворона зашипела, как кошка. — Прыгай, я сказала! Или хочешь, чтоб они тебя прямо здесь, на полу, нутро выели, пока мамочка твоя на работе?

И Лёшка прыгнул.

Он не думал, не рассуждал — он просто подчинился дикому, звериному ужасу, который был сильнее страха. Он разбежался и выпрыгнул в распахнутую форточку головой вперёд, в снег, в холод, в пустоту.

Падение длилось вечность. Ветер свистел в ушах, ледяные иглы хлестали по лицу, а Лёшка вдруг понял, что не падает, а летит. Медленно, плавно, словно кто-то держит его на невидимой ладони. Он перевернулся в воздухе и приземлился на ноги в сугроб — мягко, как кошка.

Ворона спикировала следом и тяжело плюхнулась ему на плечо, впившись когтями в куртку.

— Бежим, — коротко каркнула она ему прямо в ухо. — Пшёл!

— Куда?

— Туда, где ждут. Или сдохни тут — мне-то что.

Лёшка побежал. Он не знал, куда бежит, зачем, почему, но ноги сами несли его вперёд, прочь от дома, прочь от этого запаха гнили, который вдруг ударил из его собственного подъезда, когда дверь с грохотом распахнулась, выплюнув клубы ледяного пара.

Он успел заметить краем глаза высокую чёрную фигуру на пороге — и тут же мир вокруг схлопнулся, завернулся в воронку, и Лёшка провалился в темноту.

---

Очнулся он от холода.

Ледяной ветер хлестал по лицу, забирался под куртку, выстуживал до костей. Лёшка открыл глаза и сел, хватая ртом воздух.

Он сидел на снегу посреди бескрайнего леса. Вокруг стояли огромные, вековые ели, усыпанные снегом, и ни единого огонька, ни единого признака цивилизации. Только луна, огромная, неестественно яркая, заливала всё вокруг мертвенным серебряным светом, от которого болели глаза.

Вороны на плече не было.

— Эй! — крикнул Лёшка. Голос прозвучал жалко и тонко и сразу утонул в вязкой тишине. — Ты где?

В ответ — тишина. Только ветер шумит в ветвях да где-то далеко скрипит дерево, словно живое.

Лёшка встал, отряхнулся и попытался понять, куда идти. Вокруг лес — во все стороны одинаковый. Ни следа, ни тропинки. И холодно так, что зубы стучат, сводит скулы, дышать больно, словно лёгкие наполняются битым стеклом.

— Замёрзну ведь, — прошептал Лёшка. — Прямо здесь и сдохну. Как пьяный дядька в сугробе. И никто не найдёт.

Он сделал шаг. Потом другой. Потом провалился в сугроб по пояс и чуть не расплакался от отчаяния.

И тут вдалеке мелькнул свет.

Маленький, жёлтый, тёплый — огонёк в окне. Лёшка рванул туда, забыв про холод и страх, проваливаясь, спотыкаясь, падая и снова вставая. Чем ближе он подходил, тем яснее видел: это избушка. Самая настоящая деревенская изба, только странная — на курьих ногах.

Лёшка замер.

Изба стояла к нему задом, а передом — к лесу. И ноги у неё действительно были — куриные, огромные, в чешуйках и с когтями, вросшими в мёрзлую землю.

— С ума сойти, — выдохнул Лёшка.

— Сойти не сойдёшь, — раздался скрипучий голос сверху. — А вот зайти — зайди. Давно гостей не было.

Лёшка задрал голову. На крыльце, подперев щёку кулаком, стояла старуха. Самая настоящая Баба-Яга — нос крючком, подбородок торчит, седые космы лезут из-под платка. Она смотрела на Лёшку цепко, по-хозяйски, и в руках у неё была книга, переплетённая в кожу, которая когда-то была человеческой.

— Заходи, Алексей, — сказала Баба-Яга. — Не стой на морозе. Успеешь ещё намёрзнуться.

Лёшка поднялся на крыльцо. Дверь открылась сама, с противным скрипом, впуская его в тепло, в запах сушёных трав и чего-то ещё — едкого, горького, но не противного. Запах крови. Свежей.

— Садись, — Яга кивнула на лавку. — Есть хочешь?

Лёшка кивнул, хотя есть не хотелось совсем — от страха желудок сжался в комок, в горле стоял ком.

Яга поставила перед ним миску дымящихся щей и краюху чёрного хлеба.

— Ешь. Потом говорить будем. Не отравишься. Мясо — свежее.

Лёшка послушно зачерпнул ложкой. Щи оказались невероятно вкусными — горячими, наваристыми, с мясом, которое таяло во рту, оставляя сладковатое послевкусие. Он ел и чувствовал, как тепло разливается по телу, как отступает холодный ужас, как мысли становятся яснее.

Яга сидела напротив и смотрела. Смотрела, как он жуёт.

— Где я? — спросил Лёшка, доев и облизав ложку.

— В Заповедном лесу, — ответила старуха. — При Колдовстворце. Академия наша тут неподалёку. Только ты туда не пойдёшь.

— Почему?

— Потому что ты опоздал, — Яга вздохнула, и от этого вздоха у Лёшки похолодела спина. — Основной набор был в сентябре. А ты, милок, силу открыл только сейчас. Поздний ты, понимаешь? Запоздалый дар. Бракованный, считай.

— И что теперь? — Лёшка почувствовал, как страх возвращается, липкий, холодный. — Домой отправят?

— Домой? — Яга хмыкнула, обнажив редкие жёлтые зубы. — А дом-то твой где? Туда, где упыри тебя ждут? Или к маме, которая всё равно не поверит, а через месяц забудет, что ты был?

Лёшка молчал.

— Есть другой путь, — тихо сказала Яга. Голос её стал вязким, как патока. — Старый. Страшный. Его мало кто проходит. Но те, кто проходит — становятся великими магами. Или не становятся никем.

— Какой путь?

— Тропа Мёртвых, — ответила Яга. — Испытание Крови и Костей.

Лёшка сглотнул. Название ему очень не понравилось. Оно отдавало тем мясом, которое он только что съел.

— Мне надо подумать, — прошептал он.

— Думай, — Яга встала, хрустнув суставами. — Только быстро. Карачун завтра. Ночь зимнего солнцестояния. Следующего года тебе не пережить, если силу не обретёшь. Упыри чуткие — они тебя и здесь достанут. Лес, конечно, защищает, но не вечно.

Она вышла, оставив Лёшку одного. Скрип её шагов затих где-то в темноте.

Лёшка тупо смотрел на пустую миску. Вдруг его вырвало. Прямо на пол, горьким, кислым. Его трясло. Он вспомнил сладковатый привкус мяса и понял, что это было. Не человек. Нет. Что-то другое. Но живое. Тёплое. И он это сожрал.

И Лёшка вдруг понял, что выбора у него нет. Совсем. Никакого.

Он закрыл глаза и заплакал — первый раз с самого детства, с тех пор, как умер папа. Тихо, в кулак, скуля, как побитый щенок, чтобы никто не слышал.

А за окном выли волки. Или не волки.

---

На рассвете Лёшка вышел на крыльцо.

Баба-Яга ждала его внизу, опираясь на клюку, воткнутую в чей-то череп, наполовину ушедший в снег.

— Надумал, малец?

— Надумал, — Лёшка старался, чтобы голос не дрожал. Получилось плохо. — Я пойду.

— Знаю, — Яга кивнула. — Других не бывает. Пошли. К мосту.

И она зашагала в лес, даже не обернувшись.

Лёшка пошёл за ней, чувствуя, как снег хрустит под ногами и как за спиной, в избе, скрипнула дверь, словно выпуская его навсегда.