Часть 10

***

В таком положении Дазая нашёл Ацуши.

Ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что произошло. Волосы Дазая были растрёпаны, его глаза покраснели, щёки блестели в мягком закатном свете. Там было… там было тело, лежащее на бёдрах Дазая, которое тот крепко к себе прижимал. Крови было настолько много, что Ацуши не мог распознать, кто это был.

Рыжие волосы напоминали об одном конкретном мужчине, но это не мог быть он. Он был настолько сильным, настолько бесстрашным и пугающим противником Агентства, что просто не мог оказаться мёртвым, но у Ацуши больше не было ни единого варианта, чьё это могло быть тело.

Ацуши только наблюдал со стороны, застывший в шоке. С каждой прошедшей секундой шум в его ушах становился всё громче, заглушая все остальные звуки. Он даже не услышал приближающихся шагов, пока не заметил присутствие кого-то ещё рядом с собой. Акутагава.

Краем глаза Ацуши заметил движение сбоку и повернул голову, чтобы увидеть, как Акутагава рухнул на колени, не отрывая взгляда от мёртвого тела. Ацуши снова посмотрел на Дазая, и ему казалось, что всё двигается будто в замедленной съёмке. Он всё ещё не мог до конца осознать, что случилось, потому что Чуя не мог быть мёртвым, он просто не мог.

Но он видел, как Дазай с контрастирующими на его бледных щеках кровавыми следами дрожал, прижимая тело к себе. Ацуши снова взглянул на Акутагаву, чьи глаза были шокировано распахнуты, и лишь тогда осознал.

Чуи с ними больше не было.

Ацуши медленно опустился на колени, не в силах больше удерживать свой собственный вес. Грудь болезненно сжималась, слёзы, застилавшие его глаза, сорвались вниз по щекам, и он прикрыл рот ладонью, пытаясь заглушить всхлипы.

На них больно было смотреть, но закрыть глаза Ацуши тоже не мог, потому что ужасная картинка всё равно всплывала в памяти. Двойной Чёрный, этот непобедимый дуэт блестящего ума и невероятной силы, был разрушен. От него остался лишь один человек с кровью на одежде и слезами на глазах.

Дазай, казалось, вообще не замечал чужого присутствия. Его взгляд ни на миг не отрывался от Чуи, и он был таким невозможно грустным, что Ацуши никогда прежде не видел его настолько эмоциональным. Акутагава словно даже вдохнуть не мог, всё ещё оцепеневший от шока. Тело Чуи выглядело так, словно если кто-то хоть пальцем его тронет, он тут же осыплется прахом.

Ацуши издал приглушённый звук и посмотрел на Акутагаву, который поднял ладони вверх, чтобы прикрыть ими лицо. Он инстинктивно протянул к нему руку, но тот отшатнулся в сторону от его прикосновения. Ацуши прикусил свою дрожащую губу и подтянул ладонь обратно к себе.

Но тогда Акутагава поднял голову вверх и их взгляды пересеклись. В глазах Акутагавы мерцали его собственные чувства и осознание того, что Ацуши чувствовал то же самое.

Безошибочное чувство непоправимого горя.

И тогда Акутагава словно сломался прямо на глазах у Ацуши, его лицо исказилось от боли и по щекам начали течь слёзы. Акутагава прикрыл рот ладонями, безуспешно пытаясь сдержать рвущиеся наружу всхлипы.

Ацуши снова протянул руку, и на этот раз Акутагава не отодвинулся.

Они потянулись навстречу друг к другу, нуждаясь хоть в чём-то, за что можно было сейчас держаться в этой плывущей картинке мира, пока их судорожное дыхание тонуло во всепоглощающем страхе и отчаянии. Не важно, что они должны были ненавидеть друг друга, сейчас вообще ничего не было важно; они пытались думать лишь о тепле рук друг друга, чтобы отвлечься от их невыносимой печали.

Они почти не заметили, как за их спинами послышались новые шаги. Эти звуки казались такими далёкими, но вскоре толпа людей окружила Дазая. Кто-то схватился за него, но Дазай начал кричать и отбиваться от чужих рук, хватаясь за тело Чуи, как утопающий за соломинку.

Ацуши медленно понял, что человеком, пытающимся увести Дазая, был Куникида. Рядом с ними стояла Йосано, положив руки на тело Чуи. Когда они наконец-то смогли оторвать от него Дазая, Йосано аккуратно уложила тело на землю, так, чтобы не задеть его раны. Куникида продолжал удерживать Дазая, пока тот кричал и рвался к Чуе в неистовой истерике.

Акутагава от этого крика вздрогнул, и Ацуши прижал его ближе к себе, закрыв руками его уши. Он посмотрел на Йосано и даже сквозь пелену слёз смог увидеть, что они думали об одном и том же.

Надежды не было.

Когда кто-то умирал, его уже нельзя было вернуть к жизни.

Они его потеряли.

***

Доверься мне,

Я не умру в одиночестве…

***

Через два дня после того, как Чуя умер, Дазай пришёл в их старую квартиру.

Это было спонтанное решение. Всего несколько часов назад он лежал в своей кровати и смотрел в потолок, жалея обо всём, что он сделал и не сделал, думая обо всех вещах, которые он никогда уже не сможет сказать. У него уже не осталось слёз, чтобы плакать, но боль никуда не ушла, и порой он даже думал, что возможно полная апатия и оцепение были лучше, чем его нынешнее состояние.

Встреча со своей потерей лицом к лицу так рано не пошла бы ему на пользу, и он это знал. Но он также знал, что скоро Портовая Мафия вывезет вещи Чуи из его квартиры, и Дазай просто не мог вынести мысль о том, что они собираются посягнуть на это безопасное место, коим был дом Чуи.

Однажды это был их дом.

Так что он стоял посреди их старой гостиной, надеясь, что его тело вскоре перестанет дрожать. Он глубоко вдохнул и осмотрел помещение. Он не особо обращал внимание на обстановку дома, когда был здесь в прошлый раз, но с тех пор, как они жили здесь вместе четыре года назад, почти ничего и не изменилось.

Он провёл рукой по дивану, на белой поверхности которого было пятно от пролитого красного вина. Чуя тогда слишком напился и перекинулся через спинку дивана, падая прямо на бёдра Дазая. Разумеется, при этом он держал в руках бокал вина и умудрился разлить всё его содержимое не только на диван, но и на своего напарника.

Дазай просто не мог на него злиться — ни тогда, ни тем более сейчас. Хотя он так много ныл и возмущался, что Чуи, вероятно, сложилось совсем другое впечатление. Детектив мягко улыбнулся от этого воспоминания: оно было хорошим, хоть и пришлось приложить много усилий, чтобы отстирать красные разводы со своей футболки.

Взгляд Дазая переместился к балкону. Он выглядел точно так же, как и три недели назад, со слегка грязной стеклянной дверью и единственным стоящим напротив столика креслом.

Всё осталось таким же, за исключением того, что Чуи здесь больше не было. Он не сидел с сигаретой и не смотрел на Дазая глазами, которые говорили больше, чем тысячи слов, и от этого осознания чувство одиночества слоем пыли осело внутри Дазая.

Это чувство охватывало его ещё больше, когда он обернулся и посмотрел на кухню и обеденный стол. Там, на барной стойке, всё ещё стояла почти пустая бутылка вина. Дазаю пришлось напомнить себе, что Чуи больше не было, потому что этот факт начал казаться чем-то нереальным. Всего несколько недель назад они выпивали на этой кухне, и у Дазая было ощущение, что Чуя может в любую секунду войти и попросить допить вино вместе с ним.

«Я не хочу тебя потерять».

Но Дазаю пришлось принять правду. Потому что та ночь теперь осталась лишь воспоминанием, живущим лишь в его голове; моментом, в котором он больше никогда не окажется.

«Я тоже не хочу тебя потерять».

Он отвернулся.

Дазай прошёл в их старую спальню, ярко освещённую сквозь всё ещё не зашторенное окно. Он глубоко вдохнул, знакомый запах этого места заполнил его лёгкие. Он ощутил укол грусти от осознания, что через несколько дней этот запах выветрится отсюда: он сменится запахом новых владельцев квартиры или, ещё хуже, останется, но вскоре станет затхлым и умрёт среди сотни их исчезающих ценных воспоминаний.

Дазай медленно присел на кровать, проводя рукой по одеялу. Оно было таким же мягким, каким он его помнил: Чуя не побеспокоился о том чтобы купить новые простыни или подушки после того, как Дазай ушёл, и это сделало тянущее чувство в его сердце немного менее болезненным.

Дазай поднялся и стянул с кровати плед, оборачивая его вокруг себя. Это напомнило ему о тех ночах, когда они с Чуей грелись в объятьях друг друга, и это воспоминание помогло ему оставаться спокойным, пока он продолжал смотреть вокруг.

Его глаза остановились на их старом шкафу, и он пересёк спальню, чтобы подойти к нему поближе. Придерживая плед одной рукой, второй Дазай открыл дверцу. Его глаза расширились.

Большая часть его старой одежды всё ещё находилась в шкафу Чуи, без единого следа пыли на ней, лишь немного потрёпанная. Что было странно, учитывая то, что Дазай носил всегда выглаженную одежду. Дазай скорее подумал бы, что Чуя бросил его вещи в костёр и смотрел, как они горят, но рыжий оставил их у себя. И когда он придвинулся ближе, он заметил очень знакомое чёрное пальто, которое он не видел уже четыре года с тех пор, как оставил его в «Люпине».

Оно пахло Чуей.

Лучше бы он не проверял, потому что его глаза снова начали слезиться.

Дазай осторожно прикрыл дверцу и развернулся, прислонившись к шкафу спиной. На одно болезненное мгновение он закрыл глаза. Это было слишком — тёплый плед на его плечах, окружающий его знакомый запах, — потому что это напоминало о Чуе и делало его отсутствие болезненно явным.

Не открывая глаз, Дазай глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь держать себя в руках. Он плотнее обернул плед вокруг себя, сделал ещё несколько размеренных вдохов и лишь тогда открыл глаза и отошёл от шкафа.

Он подошёл к столу Чуи и сел в его кресло. Как и три недели назад, его взгляд остановился на тех фото, что они сделали в аркаде. Тот день теперь был словно из другой жизни, и на секунду Дазай подумал о том, что хотел бы вернуться в то время и исправить всё то, что он успел сделать с тех пор. Но тогда слова Чуи громко зазвенели в его голове:

«Перестань жалеть о том, чего уже никогда не изменишь».

Так что Дазай вздохнул и положил фото себе в карман. Он бездумно водил пальцем по столу, обрисовывая природную текстуру дерева, пока он не натолкнулся на кусок бумаги. Он взял его в руки и вопросительно приподнял бровь, когда заметил, что он был соединён с другим оторванным кусочком, но оба были чистыми, так что Дазай отложил их в сторону.

Он уже готовился встать, но натолкнулся стопой на что-то металлическое. Дазай нырнул под стол и понял, что это была небольшая мусорная корзина. Уголки губ поползли вверх от вспоминания о том, что Чуя купил её после всех тех случаев, когда Дазай сворачивал мусор в шарик и пытался закинуть его в корзину в столовой.

Разумеется, он никогда не попадал.

За исключением одного раза, когда он приобнял Чую за плечи. Тогда шарик попал прямо в корзину, и лишь после этого Дазай осознал, что рыжий всё это время использовал свою способность, чтобы он промахивался.

Но Дазая это устраивало, потому что каждый раз, когда он не попадал в корзину, он заставлял Чую подняться и таки выбросить мусор.

Кое-что в небольшой мусорной корзине привлекло внимание Дазая, возвращая его из мыслей о прошлом в настоящее. Корзина была пуста, за исключением разорванной бумаги, на которой виднелись разбросанные по смятым листам слова.

Дазай заинтересованно достал корзину из-под стола и высыпал её содержимое на деревянную поверхность. Кусочки бумаги в беспорядке разлетелись по столу, и его глаза расширились, когда он заметил на них своё имя.

Его сердце застучало быстрее, когда он начал по кусочкам собирать бумагу в цельные листы, пальцы дрожали, пока он передвигал отдельные части. Лишь тогда он снова обратил внимание на лежащие до этого на столе кусочки и соединил их с остальными, заканчивая то, что начал Чуя.

С удивлением он осознал, что даже после того, как он закончил один листок, на столе всё ещё осталось много обрывков. Страниц было очевидно больше, чем одна, и Дазай продолжил яростно восстанавливать их, чтобы прочитать то, что написал Чуя.

Казалось, прошли целые часы, прежде чем Дазай завершил этот бумажный пазл и смог взглянуть на конечный результат. Он не прочитал ни единого слова, пока собирал кусочки, потому что был слишком увлечён делом, но теперь он мог чётко видеть, что это было. Это было письмо, адресованное ему.

Четырёхстраничное.

Пальцы дрожали, он глубоко вдохнул и начал медленно пробегаться глазами по каждому слову разорванного письма.

«Дазай,

Каждый раз, когда ты спрашивал, ненавижу ли я тебя, ответил был автоматически «да». Я научился ненавидеть тебя, чтобы сбежать от своих чувств, сбежать от тебя. Но правда в том, что я тебя никогда по-настоящему не ненавидел. Я не думаю, что вообще когда-либо смог бы.

Когда ты ушёл четыре года назад, я убеждал себя в том, что ненавижу тебя. Я даже ненадолго поверил в это, но на самом деле врал самому себе. Я долго отказывался принять правду, потому что это означало бы, что я эгоист, который хочет себе всё и сразу. Когда такое случилось в последний раз, я закончил с ножом в животе и единственным оставшимся другом в виде тебя.

Но теперь я начинаю задумываться, может, мне стоило побыть эгоистом? Может, стоило перестать притворяться, что я тебя ненавижу? Имел ли я право на эти чувства, на эмоции, свойственные обычному человеку?

У меня всё ещё нет ответов на эти вопросы. Наверное, ни у кого их не найдётся. И это пугает меня. Потому что мне надо знать, достоин ли я того, чтобы перестать притворяться. Я так хочу, чтобы кто-то прояснил это, но никто не может этого сделать, никто, кроме тебя.

Но это, наверное, и есть главная проблема. Я не знаю, смогу ли сказать тебе правду. Что я не ненавижу тебя. Что я никогда не ненавидел. И возможно ты уже это знаешь, умник, но ни слова мне об этом не сказал. И может, даже к лучшему, что ты об этом не говорил, потому что, если честно, я боюсь того, что тогда было бы, Дазай. Я боюсь того, что могло произойти, если бы я не притворялся всё это время, что тебя ненавижу. Если бы ты знал, что я на самом деле чувствую… ты бы остался?

Но меня успокаивает то, что я сам знаю свою собственную правду. У меня есть один простой ответ на вопрос, который так долго меня преследовал и который я задавал себе сотни, если не тысячи раз. Что я на самом деле чувствую по отношению к тебе, Дазай?

Ответ… Я люблю тебя.

Я осознал это после того, как ты ушёл. Без твоего присутствия всё казалось тёмным. Я будто снова падал в ту же клетку, из которой меня однажды вытащила рука Рандо. За исключением того, что на этот раз не было никого, кто вытащил бы меня. Это были четыре года, наполненные тьмой, невозможным одиночеством и пустотой.

Но тогда мы встретились снова, и вокруг словно стало светлее. Было так привычно снова подшучивать друг над другом и обмениваться подколами. Я будто снова был целым, хоть мы и сражались за противоположные стороны.

Но потом реальность заставила меня осознать, что мне снова надо начать тебя ненавидеть. Потому что, хоть мы и знали, что в конце концов сможем спасти друг друга, вытащить из рук смерти, что-то между нами всё равно изменилось, и меня это испугало.

Я не боюсь смерти, кстати говоря. Больше всего я боюсь умереть в одиночестве. Я боюсь, что потеряюсь в этой темноте, не смогу выбраться из неё и просто исчезну. Когда ты ушёл, я чувствовал, что именно такая судьба меня и ждёт. И даже когда ты снова вернулся в мою жизнь, мне было слишком страшно опять довериться тебе.

Так что я продолжал тебя отталкивать. Но без разницы, как сильно я старался, вселенная всё равно хотела свести нас вместе и вместе с тем и рассоединить. Эта бесконечная трёпка никак не прекращалась, и я знаю, что ты тоже это заметил. И я начинаю жалеть о том, что установил дистанцию между нами.

Буквально вчера ты следовал за мной через территорию Портовой Мафии, и я думал, что у тебя есть какой-то странный скрытый мотив. Но ты показался, помог мне, когда я нуждался в этом, и я чувствовал себя так, словно ты обо мне заботишься. Вот почему я позволил тебе уйти. Потому что я тоже забочусь о тебе. И хоть я и сказал тебе, что больше никогда не использую Порчу, я увидел в твоих глазах что-то яркое и обнадёживающее, что убедило меня в обратном. Думаю, в один день я ухвачусь за эту надежду и наконец-то пойму, как снова начать тебе доверять. Снова тебя любить.

Это единственное, что я умею делать, — одна-единственная имеющая смысл вещь в этом беспорядочном мире. Я захотел спасти тебя, потому я тебя люблю. В принципе почти всё, что я делаю, я делаю из любви к тебе. Если честно, думаю, я люблю тебя даже слишком сильно.

Иногда я думаю, что лучше бы я никогда ничего к тебе не чувствовал, потому что тогда всё было бы в разы проще. Но наши отношения никогда не были простыми, разве нет?

Твой бывший напарник,

Чуя»

К тому моменту, когда Дазай закончил читать письмо, его лицо было исполосовано слезами. Он пробегался взглядом по признанию Чуи снова и снова, пока те три слова расплывались перед его глазами из-за пелены слёз, повторялись в его голове до тех пор, пока он едва смог различать реальный смысл этой фразы.

«Я люблю тебя».

Дазай поднял глаза вверх. Он прикрыл рот ладонью, стараясь заглушить всхлипы, но это было бесполезно. Каждый раз, когда он повторял эту фразу в своей голове, его боль лишь умножалась и он начинал плакать сильнее, увлажняя слезами обёрнутый вокруг его плеч плед.

Он никогда не слышал этого признания от Чуи и уже никогда не услышит. Раньше оно всегда было скрыто за другой фразой из трёх слов, в которой отличалось лишь второе, но он знал, что то было лишь прикрытие, ложь, которая смеялась им прямо в лицо. Чуя сам это признал.

«Я тебя никогда по-настоящему не ненавидел. Я не думаю, что вообще когда-либо смог бы».

В груди потяжелело от всхлипов, он чувствовал буквально физическую боль в сердце от осознания своей потери. Дрожащими руками он вытер слёзы, после чего снова вернулся к письму, перечитывая его снова и снова.

Каждое слово было невероятно важной ценностью, доказательством искренности Чуи, его настоящими мыслями. Они словно переместились из головы Чуи прямо на бумагу, и Дазай никогда не позволит себе забыть эти слова, никогда не позволит Чуе быть забытым.

«Но теперь я начинаю задумываться, может, мне стоило побыть эгоистом? Может, стоило перестать притворяться, что я тебя ненавижу? Имел ли я право на эти чувства, на эмоции, свойственные обычному человеку?»

Дазай почувствовал вину, когда вспомнил всё, что сделал в прошлом. Он даже не задумывался от том, как часто ставил под сомнение право Чуи чувствовать, но сейчас уже было слишком поздно что-то исправлять.

«Не будь таким эгоистом, Чуя».

Дазай мотнул головой и плотнее зажал рот руками, хотя всхлипы продолжали рваться сквозь его пальцы, пока мысли разъедали его сознание изнутри. Вероятно, Чуя разорвал письмо именно после тех слов, потому что подумал, что это и есть ответ на его вопросы. Но это не было ответом. Это просто была неразумная фраза, сказанная в порыве злости.

Но Чуя уже пытался склеить разорванное письмо ещё до того, как это сделал Дазай, так что… вероятно, он и сам понял, что те слова ничего не значили. Потому что утром, когда они стояли на балконе, Чуя нашёл в себе смелость спросить об этом напрямую.

«— Ты правда имел это в виду? Когда сказал, что я... эгоист?

— Нет, я так не думаю».

Чувство вины медленно испарялось, пока Дазай вспоминал то утро на залитом тёплым светом балконе. Но он продолжил плакать от осознания, что это был один из страхов Чуи. Он умер, так и не получив от Дазая никаких ответов.

«У меня всё ещё нет ответов на эти вопросы. Наверное, ни у кого их не найдётся. И это пугает меня».

Дазай закрыл лицо руками в надежде остановить слёзы. Но они продолжали течь, лёгкие горели от тяжёлого дыхания, потому что он едва успевал сделать вдох в перерывах между всхлипами.

Он знал настоящий ответ на вопросы Чуи. Сейчас он мог ответить на каждый из них, но Чуя этого уже не услышал бы. Его страх стал явью: Чуя так и не узнал, что быть эгоистом это нормально, что притворяться это нормально, что любить это нормально.

Потому что Чуя был человеком, неважно, как сильно он сам в этом сомневался, и любовь была человеческой эмоцией — вероятно, самой человеческой среди всех остальных.

Дазай был слишком хорошо осведомлён в этом, потому что он чувствовал себя человеком именно рядом с Чуей. Он становился нормальным, настолько, насколько он мог, будучи преступником, бывшим членом мафии, убийцей.

«Я боюсь того, что могло произойти, если бы я не притворялся всё это время, что тебя ненавижу. Если бы ты знал, что я на самом деле чувствую… ты бы остался?»

Лицо Дазая было мокрым и влажным от слёз, которые продолжали течь из глаз, пока он обдумывал этот вопрос. Он посмотрел в потолок, защищая свои дрожащие плечи теплом пледа.

— Я не мог остаться. Но я бы з-забрал тебя с собой, Чуя. Я бы забрал тебя, даже если бы ты пинался и к-кричал, потому что так я смог бы тебя защитить и вытащить из темноты раньше, — хрипло сказал Дазай, надеясь, что где бы Чуя сейчас ни был, он его слышал.

Невольно он мысленно вернулся в ту ночь, когда он ушёл четыре года назад. Он вспомнил восемнадцатилетнего Чую, который выпил бутылку слишком крепкого для человека его комплекции вина. Он думал о Чуе, таком беззащитном в том баре, когда он похоронил их трёхлетнюю дружбу. Он думал о том, как Чуя находился в их квартире, которую уже нельзя было назвать общей, как он плакал так же сильно, как плакал Дазай сейчас, и как он чувствовал себя таким же абсолютно одиноким.

И Дазай был безутешен, боль расползалась у него в груди, заставляя лёгкие ныть от прерывистого дыхания. Он ударил кулаком про столу и с отчаянием оттянул свои волосы в истерическом состоянии горя и раскаяния.

— Господи, Чуя, мне так жаль, — произнёс он осипшим голосом. — Мне так, чёрт возьми, жаль.

«Думаю, в один день я ухвачусь за эту надежду и наконец-то пойму, как снова начать тебе доверять. Снова тебя любить».

Несмотря на все слёзы, боль в сердце помогла Дазаю осознать, что он больше никогда не будет чувствовать пустоту внутри.

Если бы он мог вернуться к полной апатии, чтобы хоть на мгновение остановить эту боль, он бы это сделал. Но Чуя не хотел бы этого, он отыскал проблеск надежды глубокого внутри Дазая раньше его самого, схватился за него и продолжал успешно удерживать Дазая подальше от той старой знакомой темноты даже после того, как умер.

Потому что Чуя заставлял его чувствовать всё и сразу.

Это давало куда больше эмоций, чем лезвие возле кожи, бегущий по венам наркотик или стекающая по рукам кровь. Это было нечто тёплое, наполняющее, яркое, что-то, чего он никогда бы не добился самостоятельно.

Дазай мог чувствовать всю эту боль и плакать так много, потому что он больше не был пустым. Чуе удалось выбраться из темноты, и он забрал за собой к свету и Дазая. Дыра в его сердце наконец-то была заполнена, настолько, что одно-единственное чувство едва не выливалось за её края.

Любовь.

***

Доверься мне,

Я не умру в одиночестве… Я так не думаю…

***