Часть 11

После того, как Дазай нашёл письмо Чуи, всё начало казаться… другим. Незнакомым.

Ему не впервые приходилось справляться с потерей. Сразу после того, как Ода умер, Дазаю пришлось отложить в сторону эмоции, чтобы не показать Портовой Мафии свои истинные намерения: что через несколько недель он планировал покинуть организацию, после чего они захотели бы увидеть его голову на блюде.

Чуя постоянно был рядом с ним перед тем, как он ушёл. Дазай внутренне умирал от этого, потому что знал, что ему всё равно придётся его оставить. Но его душа и так всегда была отравлена, так что он ушёл, позволяя знакомой апатии захватить его естество.

Дазай даже не осознавал, насколько его жизнь будет пустой. Жизнь, в которой его лучший друг умер, а единственный оставшийся близкий человек до глубины души его ненавидел.

Это было одинокое, беспощадное существование.

Поэтому Дазай был крайне растерян, когда детективы в Агентстве начали проводить больше времени с ним, оказывать ему услуги, говорить что-то позитивное вместо привычного закатывания глаз, когда он радостно объявлял, что снова собирается попытаться совершить самоубийство.

И Дазай ненавидел всё это.

По крайней мере, сперва.

Он не привык к тому, что люди знали, что у него на душе. Но они видели его в тот день, рыдающим и в истерике прижимающим тело Чуи к себе. Они видели его в самом разбитом, уязвимом состоянии, и Дазай этот факт презирал.

Он не хотел, чтобы люди знали, что он бывает… таким слабым, что иногда он что-то чувствует, что он тоже может плакать.

Только Чуя знал об этом, и это не напрягало. Потому что Чуя не старался его баловать, не вёл себя так, будто он хрустальный и вот-вот может разбиться. Чуя не прекращал с ним препираться. Он просто вёл себя, как обычно, будто Дазай был в порядке, потому что тот и правда был в норме. Потому что позволять эмоциям иметь выход — нормально.

Но спустя какое-то время Дазай понял, что к нему начали относиться иначе не потому, что он был слабым.

К нему начали относиться иначе, потому что до этого никто не знал, что ему тоже нужна поддержка. Никто ранее не видел Дазая с его человечной стороны — стороны, которая была травмированной, невозможно печальной и эмоциональной. Все были настолько поглощены своими собственными проблемами, что даже не осознавали, что Дазай тоже нуждался в дружеском плече. Но теперь они это заметили.

И они отказывались бросать его в одиночестве.

Каждое утро Дазай приходил на работу и находил лежащий на своем столе леденец. Иногда поверх отчётов лежало аккуратное расписание с обведёнными красным часами для завтрака, обеда и ужина. Однажды к дому Дазая даже доставили бутылку вина от имени Йосано.

Он не знал, была ли Йосано в курсе, что это было любимое вино Чуи, но то, что её выбор пал именно на эту бутылку, вряд ли было случайностью. И если она всё-таки знала, Дазай определённо не хотел выяснять, когда эти двое успели познакомиться.

Тем не менее, это был приятный сюрприз.

Все эти небольшие акты доброты и заботы продолжались на протяжении недели. Но потом они не прекратились, неделя превратилась в три, и Дазай привык к тому, чтобы чувствовать себя любимым.

Каким-то образом по истечению месяца Дазай осознал, что эмоциональность не делала его слабым. Никогда не делала и не сделает.

Она лишь означала, что он способен чувствовать, способен любить. Это не было слабостью. Потому что Чуя тоже был способен любить, и он оставался сильным, одним из самых сильных среди всех, кого Дазай знал. Так что Дазай наслаждался этим новым открытием — ощущением человечности, способностью любить.

Члены Агентства поняли это раньше его, они тоже были способны любить. Они любили Дазая, и с каждым новым днём, когда они это показывали, боль его в душе медленно утихала.

Постепенно кусочки его разбитого сердца собирались обратно.

Прямо как то письмо, разорванное, но собранное воедино, чтобы написанные в нем слова были прочитаны и навсегда сохранены в памяти.

То письмо — ну, его копия, потому что Дазай не особо доверял самому себе и боялся его повредить — сейчас находилось в руках Дазая, пока он сидел на высокой крыше со знакомым пледом на плечах.

В тусклом освещении, что исходило от раскинувшегося внизу города, он перечитывал это письмо, успокаиваясь от тех трёх особенных слов. Он, наверное, прочитал их уже тысячи раз, но та фраза никогда не становилась от этого менее значимой.

Он услышал, как позади захлопнулась дверь, и наконец-то поднял глаза, привыкая к яркому свету городских огней, контрастирующих с тёмным ночным небом. Осторожно сложив письмо, он положил его в карман своего пальто и сильнее закутался в одеяло в ожидании, когда к нему подойдут.

— Надеюсь, ты не собираешься прыгнуть. Это нарушит моё недельное расписание, — прозвучал голос за его спиной.

Губы Дазая изогнулись в полуулыбке, когда он повернул голову, чтобы поприветствовать Куникиду:— Я пришёл сюда с таким намерением, но что-то у меня сегодня сердце не лежит к суициду.

Куникида приподнял брови.

— Никогда не думал, что наступит тот день, когда ты начнёшь делать то, что говорит тебе твоё сердце.

Улыбка исчезла с лица Дазая.

— Всё меняется, когда теряешь кого-то. — Он подтянул колени к груди и перевёл взгляд обратно на город. — Чуя дал мне ещё один шанс на жизнь.

На мгновение повисла тишина, но после этого Куникида заговорил:— Тогда не упусти его.

Дазай кивнул и прикусил губу, чувствуя, как его глаза наполняются слезами.

— Я знаю.

На последнем звуке его голос надломился, и слёзы пролились из его глаз. Он не обернулся, но услышал, как звук шагов Куникиды становился ближе, пока тот не присел рядом.

Они сидели в тишине, но Дазай был за это благодарен, потому что разговаривать ему сейчас не хотелось. Они просто молча смотрели на красивый город, который называли домом. Дазаю было на удивление комфортно от странного способа выражения заботы со стороны его напарника, так что вскоре его дыхание стало спокойнее, а слёзы начали высыхать. После недолгой тишины, Куникида снова заговорил.

— Я замечал, что каждый раз, когда ты был рядом с ним или просто заводил о нём речь, твои глаза становились более живыми.

Дазай глянул на него с удивлением. Из всего, что Куникида мог бы сказать, это было наименее ожидаемым.

— …Правда?

Куникида повернулся к нему и с грустью улыбнулся:— Да. Даже сейчас это произошло. Раньше я жалел его, потому что знал, как трудно быть твоим напарником и страдать от вечных нападок, но теперь я думаю, что это даже мило.

Дазай издал смешок:— Да уж, ты из-за меня намучился. Прости за то, что я такой проблемный, Куникида-кун.

Тот мотнул головой, поднимаясь на ноги.

— Не извиняйся. Всё равно это вряд ли было искренне. — Дазай улыбнулся, и Куникида вздохнул, но уголки его губ дрогнули так, словно он пытался сдержать улыбку. — Я никогда больше не скажу подобного, но если ты правда был честным, я не обижаюсь.

Он развернулся на каблуках и уже хотел уйти с крыши, но затем остановился. Он повернулся, чтобы встретиться взглядом с Дазаем, и добавил:— Думаю, он тоже не обижался.

Слёзы невольно снова появились на глазах Дазая. Он улыбнулся и, на этот раз действительно искренне, сказал:— Спасибо.

Куникида кивнул и вышел за дверь. Дазай повернул голову, чтобы снова взглянуть на городские огни, вздохнул и поднялся, ускоряясь, чтобы догнать Куникиду. Тот повернул голову, когда Дазай подстроился под его шаги, и улыбнулся.

Они вместе спустились вниз, и, когда слёзы Дазая высохли, он вернулся к привычной манере поведения — начал дразнить Куникиду.

— Ну так что, спасать расточителя бинтов от очередной попытки самоубийства входило в твои планы на вечер или я разрушил твоё расписание? — спросил Дазай, укутываясь в плед.

— Я это учёл. Хотя твой срыв должен был длиться на три минуты и семнадцать секунд меньше. Придётся вычесть это из времени, отведённого на сон, — ворчал Куникида, пытаясь выглядеть как можно более раздражённым, но слабая тень улыбки всё равно оставалась на его лице.

Несмотря на вес пледа на его плечах, с каждым шагом Дазай чувствовал, как давящая на него тяжесть становится легче. Он снова мог засмеяться — не притворно, а по-настоящему.

Это было похоже на освобождение.

Когда они вышли на пустую улицу, освещённую ярким лунным светом, они с Куникидой улыбнулись друг другу.

Они оба знали, что Дазай ещё долго, очень долго не станет даже задумываться о том, чтобы прыгнуть с крыши.

***

Четыре года спустя

Дазай сидел на мягком заднем сидении машины, слегка покачиваясь от кочек на дорогах. Он сам стал водить немного лучше: Куникида не прекращал ворчать из-за того, что такая неосторожная езда часто приводит к смерти, так что Дазай начал учиться, потому что не хотел умереть. Больше не хотел.

Но, хоть он и мог теперь водить машину, желания делать этого не было; не сегодня, когда его мысли постоянно его отвлекали. Вместо этого он сфокусировался на приятной поездке, уложив свою руку поверх стоящей рядом корзины, чтобы убедиться, что из неё ничего не выпадет, пока машину будет трясти от ям в асфальте.

Он смотрел в окно и молча наблюдал за улицами Йокогамы, пока они пролетали мимо него в смешении спешащих куда-то людей и разноцветных деревьев. Это была весна, и вместе с ней пришла и тёплая погода, и более хорошее настроение.

Это настроение было и у его водителя, который весело подпевал звучащей из колонок американской песне. Укулеле мягко бренчало на фоне слов, тяжёлые басы завибрировали в груди Дазая, когда водитель повысил громкость и начать страстно подпевать громче. Сквозь иностранные слова было чётко слышно его заметный японский акцент.

«Я просто хочу твоей любви… Я готов к ней, готов к ней…»

Песня звучала на удивление знакомо, словно была выгравирована в сознании Дазая, но слова он явно слышал впервые, так что так и не вспомнил, откуда знает эту песню. Он растерянно моргнул, а затем повернул голову, чтобы посмотреть на водителя, который перестал петь из-за его замешательства. Тот сделал потише, медленно сворачивая на обочину, когда они приехали к пункту их назначения.

Когда машина остановилась, Дазай выпал из своего оцепенения, схватил корзину и бросил водителю быструю благодарность. Он вышел из салона, закрыл дверь и проследил за тем, как машина тронулась с места.

Дазай смотрел на ворота кладбища и понимал, что это зрелище не должно быть таким знакомым для обычного человека. Но для него было.

Он прошёл через ворота и пробежался взглядом по кладбищу, удивляясь количеству могил. Лёгкий весенний ветер подхватил цветочные лепестки и разнёс их по кладбищу, разбавляя его серость вкраплениями цвета. От этого вид становился красивым и даже успокаивающим, и Дазай подумал, что мёртвые, вероятно, были бы рады знать, что новая жизнь украшает места их вечного покоя.

Детектив остановился перед простеньким надгробием. На нём не было имени, но была замысловатая резьба восходящего солнца, которая занимала собой пустующее место. Это было действительно красиво: обнадёживающе и ярко.

Это отлично подходило Чуе.

Дазай сел перед могилой, поставив рядом с собой корзину.

— Привет, Чуя, — мягко сказал Дазай, объявляя о своём присутствии. — Прости, что так долго не приходил. Многое изменилось за последние несколько месяцев. Но это были хорошие изменения, кстати говоря. Хотелось бы мне, чтобы и ты был здесь, чтобы это увидеть.

Он вздохнул, глядя в голубые небеса:— Я скучаю по тебе. Сильно. Иногда мне становится очень тяжело, но теперь я чаще позволяю себе полагаться на других. Ты помог мне в этом. — Он слабо улыбнулся, пока мимо проплывали пушистые облака. — Всё дело в обоюдном доверии. Это редкость, не так ли? Но оно у нас было.

Дазай прикрыл глаза и глубоко вдохнул, чувствуя, как солнечный свет целует его кожу. Теперь это тепло было для него привычным, так что он купался в нём, позволяя теплоте заполнить свою душу.

Боль в его сердце никогда полностью не исчезала, но ему больше не было так невыносимо холодно.

Дазай открыл глаза и наклонил голову, чтобы снова взглянуть на могилу. Он открыл корзину и достал оттуда букет розовых камелий, затем поднёс их к носу, чтобы глубоко вдохнуть их сладкий запах. Дазай положил букет на могилу и аккуратно достал из корзины два стакана и бутылку вина.

— Я знаю, что это слишком дорогое вино, чтобы пить его прямо из горла, — лукаво сказал Дазай. — Я никогда не забуду, как ты ворчал из-за этого. Бутылка Петрюса 1889 года дороговато стоит, так что теперь я понял, почему ты возмущался. Зарплата в Портовой Мафии сильно отличается от зарплат в Агентстве, так что мне стоит беспокоится даже больше, чем тебе.

Дазай наполнил вином бокалы и аккуратно поставил один из них рядом с букетом.

— Я помню, как ты просил меня помочь тебе выпить бутылку этого вина, — прошептал Дазай. — Прости, что заставил тебя так долго ждать, но лучше поздно, чем никогда. Тем более, сегодня особенное событие.

Он поднял свой бокал, протянув его к гравировке восходящего солнца на надгробии.

— С днём рождения, Чуя.

Дазай сделал небольшой глоток, пытаясь распробовать вкус вина. Если честно, он не был таким большим ценителем, как Чуя, но знал, что рыжий любил это вино — да и оно оказалось правда неплохим. И ему было спокойно, пока он сидел на траве под лучами тёплого солнечного света, окружённый ароматом цветов.

Этот день всегда был тяжёлым из-за осознания отсутствия Чуи, но Дазай всегда старался сделать его как можно более праздничным: он знал, что Чуя, вероятно, в гробу перевернётся, если он сделает из его дня рождения день траура. Так что он наслаждался спокойствием и тишиной, пока его сердце ныло от тоски, но всё равно было переполнено любовью.

Когда он допил своё вино, он посмотрел на сияющее море за своей спиной. Тёплый весенний ветер прокатывался по полю могил, заставляя листья на деревьях трепыхаться. Он мягко ерошил волосы Дазая и принёс сорванный лепесток ему на бедро. Весь мир словно окутывал Дазая яркостью и ощущением тепла.

Солнечный свет позвал его в свои тёплые объятия, и это теперь уже знакомое тепло сподвигло его достать письмо из кармана пальто. Он развернул его и принялся читать, как делал это всегда, тихо напевая себе под нос. Эта мелодия всегда крутилась в его голове, и он не мог её забыть даже спустя четыре года.

Ему хотелось бы снова услышать, как её мягко напевает Чуя.

Пока он напевал мелодию, слова, услышанные в машине, случайно возникли у него в голове, и он попробовал повертеть их на языке:— Я просто хочу твоей любви… Я готов к ней, готов к ней…

Его резко накрыло осознанием, и он зажал рот ладонью, чувствуя, как глаза начинают слезиться. Он неверяще засмеялся, глядя, как ветер снова поднимает лепестки в воздух. Теперь он понял, почему песня звучала так знакомо: это была та же мелодия, которую напевал Чуя четыре года назад.

Чуя словно был рядом с ним в этот день, и всё, что рыжий любил, окружало сегодня Дазая, даря ему комфорт даже в отсутствие самого Чуи. Мир будто пытался поладить с Дазаем, пока он сам учился ладить со своим прошлым. 

Он продолжил тихо петь песню, пока не услышал шаги за своей спиной, и повернул голову на звук, встречаясь взглядом с высоким парнем. Он расслабился: это был Акеми, новый член Агентства, который с честью прошёл Вступительный экзамен. Он был вежливым и слегка застенчивым, но обладал знакомой упрямостью и горящими рыжими волосами, что заставляло Дазая испытывать ностальгию.

— Что это за песня? — спросил Акеми. Дазай улыбнулся.

— Если честно, не знаю. Какой-то американский трек, который слушал мой напарник, — ответил Дазай. — Звучит неплохо.

— Не знал, что у Куникиды есть вкус в музыке, — прокомментировал Акеми. Дазая это заставило засмеяться.

— Я не про Куникиду. У него плохой вкус в музыке. Немного иронично, учитывая его высокие стандарты ко всему, — пошутил Дазай. Акеми хихикнул, но прикрыл рот рукой, так, словно чувствовал вину за этот смешок. — Шучу. Я просто над ним издеваюсь. Но мелодия неплоха, правда?

— Да, заедает, — согласился Акеми. Дазай почти засмеялся, потому что это был абсолютно такой же ответ, как и тот, что он дал Чуе много лет назад, так что он просто кивнул в ответ. Его ученики всегда здорово его развлекали.

Но Чуя уже не появился бы здесь, чтобы поговорить о музыке, так что Дазай сменил тему.

— Итак, Акеми-кун, что привело тебя сюда? — спросил он, аккуратно складывая письмо и укладывая его обратно во внутренний карман.

— Куникида-сан искал Вас, — объяснил Акеми. — Он сказал, что я могу найти Вас здесь.

Дазай простонал:— Куникида-кун слишком хорошо меня знает. Это надоедает. — Акеми засмеялся, и Дазай улыбнулся ему в ответ. — Кстати говоря, не рассказывай ему, что я такое сказал.

— Ничего не могу обещать, — лукаво сказал Акеми, и Дазай мотнул головой, хихикая. Он оказывал на своих учеников плохое влияние, но Ацуши вроде неплохо с этим справился, так что Дазая это не особо беспокоило.

У него всё ещё были обязанности, так что он спрятал свой пустой стакан и бутылку вина обратно в корзину, осторожно сбрасывая лепесток со своей ноги, и поднялся. Глянув на могилу ещё раз, он почувствовал, что полностью протрезвел. Он почти физически почувствовал, как игривая и светлая энергетика, окружающая Акеми, испарилась, когда он проследил за взглядом Дазая.

— Вы знали этого человека? — тихо спросил Акеми, указывая на надгробие Чуи. Дазай кивнул и тяжело вздохнул.

— Сегодня его день рождения. Четыре года прошло, — объяснил Дазай. Его горло слегка сжалось: он никогда не мог привыкнуть к этому горю, но лучше так, чем не чувствовать вообще ничего. Те дни внутренней пустоты сейчас казались невозможно далёкими.

Акеми посмотрел вниз на розовые камелии, лежащие на траве, и его взгляд смягчился.

— Это был кто-то, кого Вы любили?

Дазай вспомнил, как четыре года назад он сидел на этом же кладбище, но возле другой могилы, и Ацуши задал ему тот же вопрос, указывая на могилу Оды. Дазай тогда возразил и назвал Одасаку другом, сказав, что если бы это была его любимая женщина, он умер бы вместе с ней.

Он так хорошо помнил тот день, потому что это произошло как раз перед тем, как весь его мир разбился на кусочки. Он не раз обдумывал каждый свой шаг, пытаясь понять, что же он сделал не так, задавая себе вопрос, что было бы, если бы он поступил как-то иначе. Но прошлое было прошлым, и он никак не мог изменить его, как бы этого ни хотелось.

Он давно уже перестал жалеть о том, чего никогда уже изменит.

Всё, что он мог сделать, это осознать свои ошибки и помнить о них, принять свои чувства, с тех пор как снова научился испытывать эмоции — такие, которые мог вызвать в нём только его бывший напарник. Так что на этот раз он сказал то, что действительно хотел, не скрывая своих настоящих чувств.

Так, как это делал Чуя и как Чуя ждал того от Дазая.

— Да. Это был человек, которого я любил.

Ученик Дазая замер и неловко переступил с ноги на ногу.

— …Ох. — Он посмотрел в сторону, очевидно смущённый, но его любопытство и прямолинейность оказались сильнее. — Он тоже Вас любил?

Дазай улыбнулся. Это было его любимым тезисом для размышлений. Его переполняло чистое, неудержимое удовлетворение от осознания, что кто-то любил его, несмотря ни на что.

Осознания, что он был достоин чьей-то любви.

— Да. Он тоже любил меня.

Акеми посмотрел Дазаю в глаза и с грустью улыбнулся:— Должно быть, это был кто-то особенный. Соболезную Вашей потере.

— Он был очень особенным, — согласился Дазай. Он прокрутил слова Акеми в своей голове ещё раз, обдумывая значение последнего слова. Потеря. — И я благодарен тебе за сочувствие, но я не думаю, что потерял его.

Его ученик в растерянности наклонил голову.

«Ты не… потеряешь меня…»

Дазай положил руку поверх кармана, в котором бережно хранилось письмо вместе со старой фотографией, прямо над его сердцем. Он запомнил каждое слово этого письма ещё в день, когда впервые его прочитал, и он никогда бы его не забыл, никогда не смог бы забыть. Он повернулся и посмотрел на могилу Чуи, украшенную розовыми камелиями и наполненным стаканом красного вина — на место, где отдыхало тело его напарника.

«Я… прямо здесь…»

Чуи не было рядом физически, но Дазай знал, что душа его напарника была свободна и плавала где-то среди света в бесконечном восходе солнца. Чуя всё ещё был здесь: в мыслях Дазая и в его сердце, в воспоминаниях о походах в аркаду и в ослепляюще яркой улыбке.

Она заставляла тьму исчезнуть.

«Я люблю тебя».

— Он всегда будет со мной.