Глава III. Признание

Тодороки ходил по супермаркету, пытаясь найти хоть один продукт из списка сестры.

— Я не понимаю, фасоль стручковая, её здесь нет! — парень уже десять минут обходит консервы, слушая, как веснушчатый пытается сдержать смех. — Хоть бы помог…,

— Твоя сестра милая. Удивительно, что такой холодный и бесчувственный Тодороки может отказать всем, кроме хрупкой женщины, — Шото тяжело вздохнул, кладя в корзину красные бобы в томатном соусе. — Тодороки, стручковая фасоль продолговатая и , обычно, ее хранят в морозилке.

— Ну, спасибо, — несмотря на обиду, ему нравилось проводить время с конопатым. Инко тяжело переживает трагедию, оно понятно. Однако, Мидория счастлив ходить хвостиком за своим одноклассником уже третий день. Завтра новый год, и, как бы не хотелось, чтобы Изуку пришёл в себя. Тодороки  мечтает, чтобы  он был рядом в эту ночь.

— Ты такой отстранённый, не рад празднику?

— Я его особо не праздную. Выпиваем с сестрой в моей комнате по бокалу шампанского, да я ложусь спать, — Изуку поник и опустил голову, пока Шото продолжал искать продукты.

— Что, совсем никогда?

— Может быть, в детстве…, с мамой, — Мидории особо запомнился рассказ мозаика на спортивном фестивале. С тех пор он пообещал себе избавить его от чувства вины. — Что, если ты не очнёшься до нового года? Сильно расстроишься?

— Не знаю. Не каждый день меня сбивает машина, и я блуждаю призраком по городу, — Тодороки прыснул от, скорее иронично. — Эй! Ты такой злорадный!

— Нет, это я с твоей реакции. Ты хочешь казаться беззаботным, но тебя сильно выдают твои глаза. Я готов поклясться, что твое сердце разрывается от страха и переживаний, — Мидория в недоумении остался стоять возле холодильника с йогуртами, пока гетерохром двигался дальше. Неужели он так плохо это скрывает?

— Тодороки-Кун…, — сердце дрогнуло от неприятного чувства того, что что-то он упускает. Что-то очень важное.

Когда они вышли из магазина, на улице уже полностью стемнело. Снегопад снова застилал снегом дороги, козырьки и крыши домов. Мидория молча следовал за одноклассником, чувствуя тревогу.

— Мидория, присядь, — они остановились на одной из лавочек. Вокруг, как кстати, испарились все люди. Они остались одни. — Я не нахожу себе места. Мысль о том, что ты не сможешь прийти в себя очень меня беспокоит.

— Да, не каждый день…, — эту фразу он слышал за всё время сотню раз. Не стесняясь ничего, Тодороки бесцеремонно перебивает его.

— Я слышал это уже. Мидория, я не слепой. Черт, возьми, я очень сильно боюсь. Ты говоришь, что я холодный, что отстранённый, как будто я вообще чувствовать не умею. А меня волнует то, что с тобой происходит. Я был уверен в том, что ты знаешь меня лучше всех. Я вижу, что ты чувствуешь, о чем переживаешь. Пожалуйста, открой глаза. Мы, уверен, должны что-то делать, а не просто слоняться по городу и жаловаться на то, что тебя не каждый день сбивает машина, — Мидории непривычно было видеть такое поведение. Если бы он только мог чувствовать холод, то предпочёл бы замёрзнуть насмерть, настолько сильно ему стало тошно от самого себя.

— Я чувствую, что нужно что-то сделать. Что-то, что связано с тобой, но…, я не имею никакого представления. Я изучал твою комнату, пока ты спал, я пытался найти хоть что-то, какую-нибудь зацепку. Может, было бы легче, если бы я смог прикасаться к вещам. В общем, это мне ничего не дало. Но почему меня видишь только ты? Я был уверен, что это связано с тобой, — что-то ёкнуло в груди Тодороки. Все, что связывает его с одноклассником – это чувства. Что может быть еще? Неужели ему нужно рассказать? И почему ради этого нужно было идти на такие меры? Или нужно просто, всё-таки, отдать тот подарок, пусть хоть и не совсем напрямую.

— Может дело в этом? — достав заветную коробочку, которую он все время носил с собой, парень вынимает из неё волшебный шар. — Всё-таки, я купил его для тебя, так что, вот мой небольшой подарочек, — Мидория мягко улыбнулся, так искренне и по-детски мило, что Тодороки переполняло чувство восторга.

— Можешь потрясти, пожалуйста, — гетерохром хорошенько его встряхнул, и вальс из снежинок закружился вокруг кролика с домиком. Изуку, дал волю чувствам, и по щеке скатилась первая слеза.

— Я не хотел чтобы ты плакал, не так, — веснушчатый поспешно вытер влагу ладошками, разворачиваясь к парню всем корпусом. — Я бы хотел, чтобы это стояло у тебя в комнате, придавало сил, когда работаешь над домашним заданием, чтобы ты смотрел, когда тебе грустно.

— А вдруг я так и не очнусь? Я бы хотел очнуться только для того, чтобы хотя бы подержать его в руках, — сжав губы, дабы сдержаться от истерики, он пальцами проводит по руке, которая крепко держит подарок. От соприкосновения тело обоих покрылось мурашками. — Даже если это мои последние дни, я рад, что провёл их с тобой. Впервые я общаюсь с кем-то так открыто кроме мамы. У меня ведь и друзей никогда настоящих не было, которые поняли бы меня в трудную минуту, кто-то, кто видит без особых усилий, что со мной что-то не так, — не выдержав, грудь содрогнулась в первом всхлипе. — Спасибо тебе большое! — палец случайно коснулся стекла, и Изуку замер, даже не моргая. Переместив руку, юноша забирает предмет. Тодороки удивлён не меньше.

— Может, дело действительно было в этом. Тодороки-Кун, можно попросить тебя передать его моей маме? Пусть она поставит возле моей койки, — Мидория сквозь зимнюю тишину услышал чьи-то голоса. Все тело онемело, будто инородное.

— У него давление упало, сами справимся? — писк аппарата становился все громче и громче.

— Нет, твою мать! Зови главного! —  конопатый пытался вдохнуть свежий воздух, и на удивление, почувствовал морозную свежесть и приятный аромат духов мозаика.

— Мидория! — гетерохром успел поймать шар, пока тот не разбился. Веснушчатый улыбнулся, прикрыв глаза.

— Видимо, оно и было. Я впервые получил подарок от кого-то кроме родственников. И ты не холодный. Ты самый искренний из людей, — шум в ушах смешался со звуком собственного кровообращения, отчего Тодороки не мог до него достучаться, но, кое-что, всё-таки, смогло на мгновенье заглушить все другие звуки.

— Изуку, я люблю тебя. Пожалуйста, не уходи!