Глава №7

 Глава 7: Ночные звуки и невысказанное***Ночь в «Санатории Солнечный» оказалась не просто долгой. Она была живой и враждебной. Стены, тонкие как бумага, передавали весь спектр звуков соседского бытия: храп за одной перегородкой, скандал за другой, плач ребёнка где-то этажом ниже, а ближе к полуночи — дикие, пьяные крики и грохот падающей мебели прямо над головой. Каждый шорох в коридоре заставлял Булата вжиматься в матрас, широко открывая глаза в темноте. Армен лежал на втором матрасе в двух шагах, но не спал. Булат слышал его ровное, контролируемое дыхание.— Ты не спишь, — прошептал Булат в темноту, не в силах выдержать это давящее соучастие в бдении.—Нет, — сухо ответил Армен. — Кто-то же должен слушать, как твой сосед сверху бьёт свою жену посудой. Просветляющее занятие.—Он... он её убьёт?—Врядли. Но треск тарелок впечатляет. — Армен помолчал. — Боишься?Вопрос был прямой, без насмешки. Булат ответил честно:—Да. Не за себя. Просто... такой шум. Он везде проникает.— Шум — это просто шум, — сказал Армен, и его голос в темноте звучал странно отстранённо, как лектор. — Важно отличать бытовой шум от целевого. Целевой — он другой. В нём есть паузы. Прислушивание. Вот это — опасно.Как будто в подтверждение его слов, сверху раздался особенно оглушительный удар, звон разбитого стекла, и затем наступила внезапная, звенящая тишина. Даже плач ребёнка внизу затих. Булат замер. Армен на матрасе рядом тоже не шевелился, лишь его дыхание стало чуть медленнее, глубже.— Видишь? — тихо произнёс Армен. — Вот это — пауза. Теперь слушай.Они лежали и слушали. Тишина длилась минуту, другую. Потом сверху донёсся приглушённый, всхлипывающий голос женщины: «Прости... прости, Вить, я больше не буду». И тяжёлые, шаркающие шаги. Инцидент исчерпан. Бытовуха.Армен тихо выдохнул.—Всё. Можно расслабиться. На сегодня спектакль окончен.Но Булат не мог расслабиться. Адреналин всё ещё гудел в жилах. Он перевернулся на бок, лицом к неясному силуэту Армена.—Как ты всё это знаешь? Как отличаешь?—Практика, — коротко бросил Армен. — И наблюдение. Когда тебе с детства нужно уметь различать, когда можно выйти из комнаты, а когда лучше в ней запереться, это становится вторым нюхом.Это было сказано так просто, так буднично, что стало страшнее любого описания. Булат представил маленького Армена, прислушивающегося к звукам за дверью. Красные глаза тогда, наверное, были обычными, серо-голубыми. И такими же настороженными.—У тебя... — он запнулся, не зная, можно ли спрашивать. — ...с родителями не очень?Долгая пауза. Настолько долгая, что Булат уже решил, что перешёл черту, и Армен просто проигнорирует его.—Родители — это громкое слово для тех, кто дал ДНК, — наконец прозвучал в темноте ровный, без эмоций голос. — Отец исчез, когда мне было лет семь. Мать... мать жила в своей реальности. С розовыми пони и бутылками с жёлтой жидкостью. Моя реальность была за дверью моей комнаты. И её надо было охранять. Вот и вся наука.Булат слушал, и в его пустой памяти отзывалась пустота другого рода. Не травматическая, а выращенная, выстраданная. Он ничего не помнил о своей семье, но интуитивно чувствовал — у него было не так. У него был шум, гам, может, слишком много всего. А у Армена — тишина. Вынужденная, вооружённая тишина.—Поэтому ты и рисуешь драконов на полях, — вдруг вырвалось у Булата.Резкий звук — Армен перевернулся на другой бок, теперь лицом к нему. В слабом свете из-за заклеенного окна его красные глаза были едва видны, два тлеющих уголька.—Что?—В учебнике по химии. Ты нарисовал драконье крыло. На полях.Армен замер. Казалось, даже его дыхание остановилось.—Ты действительно неугомонный, — прозвучало наконец, и в голосе слышалось не столько раздражение, сколько усталое изумление. — Да. Рисую. Иногда. Это... медитация. Они сильные. У них есть кожа, которую не пробить. И крылья, чтобы улететь. Логично, да?— Да, — прошептал Булат. Это было более чем логично. Это было откровение. — А почему... почему красные глаза? Линзы?На этот раз пауза была наполненной. Армен словно взвешивал, говорить или послать его ко всем чертям.—Маска, — наконец выдавил он. — Если ты выглядишь как монстр, люди либо боятся тебя, либо сторонятся. И то, и другое удобно. Не надо объясняться. Не надо впускать. Это как... предупредительная окраска. Ядовитый вид.— Но ты не ядовитый, — сказал Булат, сам удивившись своей смелости.Армен фыркнул — короткий, сухой, невесёлый звук.—Ты знаешь меня неделю, Безымянный. И знаешь того, кто я есть сейчас, в этой конкретной, идиотской ситуации. Не обманывайся. Я не белый рыцарь. Я даже не серый. Я тот, кто считает, что проще спрятаться за красными линзами и холодом, чем разбираться с той шумной, неряшливой, болезненной фигней, которую люди называют жизнью. И с этой твоей солнечной, кудрявой, надоедливой жизнью в частности.Слова должны были ранить, оттолкнуть. Но почему-то не сработали. Потому что были сказаны здесь, в этой вонючей темноте, где они оба лежали без сна, слушая чужое горе. Это была не маска. Это была голая, неприкрашенная правда. И в ней Булат, к своему изумлению, нашёл точку опоры. Армен был предсказуем в своей непредсказуемости. В своей честной не доброте.— Ладно, — просто сказал Булат.—Что «ладно»?—Ладно, что ты не белый рыцарь. Мне... мне так даже спокойнее.Армен ничего не ответил. Он снова перевернулся на спину, уставившись в потолок.—Спи, Безымянный. Утро будет ранним.Но Булат не хотел спать. Он чувствовал, как в его голове что-то шевелится. Не воспоминания. Мысли. Вопросы. Он снова повернулся к силуэту Армена.—А что было между нами? По-настоящему. До всего этого.Армен вздохнул — долгий, терпеливый, как у человека, которого допекает любопытный ребёнок.—Конкуренция. Ты — душа любой компании. Я — тот, кто стоит у стенки и всех раздражает своим видом. Ты лезешь на рожон. Я просчитываю риски. Ты веришь людям. Я им не верю. Мы сталкивались. Часто. Из-за всего. Из-за внимания Наташи, из-за того, кто прав в споре, из-за места под солнцем в нашей общей, тесной песочнице. Мы были антиподами. И антиподы, как известно, отталкиваются.—Но... — Булат замялся. — Но ты же помнишь про то окно в машине. И про библиотеку. Значит, было что-то ещё.— Было, — согласился Армен, и его голос стал тише, будто он говорил сам с собой. — Были моменты. Моменты, когда ты переставал сверкать и становился просто... человеком. Уставшим. Неуверенным. Или наоборот — невероятно, до идиотизма сосредоточенным на какой-нибудь ерунде. В эти моменты ты не был мне противен. В эти моменты ты был... интересен. Как сложная, сломанная игрушка, которую хочется починить, просто чтобы посмотреть, как она должна работать. Но это были только моменты. А потом ты снова начинал сиять, шуметь, притягивать всех к себе, и я снова хотел тебя заткнуть.Он замолчал. В комнате снова было слышно только далёкое бульканье воды в трубах.—А теперь ты сломан окончательно, — добавил Армен уже совсем тихо. — И я не знаю, как тебя чинить. И не знаю, хочу ли. Потому что этот сломанный, тихий ты... он ещё интереснее. И это очень, очень неправильно.Булат слушал, затаив дыхание. Он ловил каждое слово, как будто это были осколки его самого, которые Армен собирал все эти годы.—Может, — прошептал он, — может, чинить и не надо?Армен не ответил. Он просто лежал, и по его неподвижности Булат понял — разговор окончен. Граница достигнута. Он получил больше, чем мог надеяться. Гораздо больше.Он закрыл глаза, уже не вслушиваясь в шумы за стенами. Внутри у него звучал голос Армена. Голос, который называл его «интересным». «Сломанной игрушкой». В другом контексте это было бы обидно. Сейчас это было... важно. Это значило, что он что-то значил. Не как солнце, не как душа компании. А как человек. Даже сломанный. Даже пустой.И он заснул под этот странный, новый для себя комфорт — комфорт быть интересным тому, кто сам был самой интересной и сложной загадкой во всей этой тёмной, шумной, опасной вселенной.

***1210 слов.