ГЛАВА 5 : ПИСЬМО

Борис не шелохнулся. Он лишь чуть выше поднял кремовую карточку, рассматривая её на свет, словно искал в дорогой бумаге скрытый смысл или повод для новой колкости. Его лицо застыло в той самой маске циничного безразличия, которая всегда служила ему броней.

— Борис, прекрати издеваться, отдай, — голос Уилла дрогнул от подступающего раздражения.

— А что такое? — Борис вскинул брови, и в его глазах заплясали недобрые искорки. — Может, тебе сразу билетик купить и костюмчик погладить? Ну а то как же, к Майку Уилеру только так. Надо же выглядеть прилично, когда будешь стоять в сторонке и хлопать, пока он надевает кольцо кому-то... более стабильному.

Уилл молча смотрел на него несколько секунд. Внутри всё закипало — не от упоминания Майка, а от того, как Борис мастерски ковырял свежую рану, проверяя его на прочность. Уилл резко, со звоном, ударил кулаком по столу. Посуда подпрыгнула, а остывшая овсянка едва не выплеснулась из тарелки.

— Павликовский, я сказал — прекрати! — выкрикнул Уилл, и его голос сорвался на хрип. — Письмо отдай. Сейчас же.

Борис замер. Его взгляд переместился с конверта на дрожащий кулак Уилла, а затем — на его лицо. Он увидел не просто гнев, а ту самую отчаянную усталость, которая наступает, когда лимит издевательств исчерпан. На мгновение в студии воцарилась тяжелая, душная тишина. Борис медленно, почти демонстративно неохотно, разжал пальцы. Конверт плавно опустился на стол, скользнув к Уиллу.

— Держи, — буркнул Борис, внезапно теряя весь свой запал. Он снова потянулся к пачке сигарет, хотя предыдущая еще дымилась в пепельнице. — Забирай свои сопли в золотой обертке.

Он отвернулся к окну, нервно чиркая зажигалкой. Его спина была напряжена, как струна. Борис злился — на Майка, на это приглашение, но больше всего — на самого себя, за то, что это глупое письмо заставило его почувствовать себя лишним в жизни Уилла всего через секунду после того, как он объявил себя его «хранителем».

Уилл дрожащими пальцами подтянул конверт к себе. Он даже не стал его открывать — просто прижал ладонью к столешнице, чувствуя холод плотной бумаги.

— Это ничего не меняет, Борис, — тихо произнес Уилл, не поднимая глаз. — Ни костюм, ни билет. Ничего.

Уилл посмотрел на конверт так, словно в нём лежала бомба с часовым механизмом. Пальцы едва заметно дрожали, когда он подцеплял край плотной бумаги. Борис стоял у окна спиной к нему, но Уилл чувствовал, как тот буквально вибрирует от напряжения, ожидая каждого слова.

— Читай. Вслух, — бросил Борис, не оборачиваясь. В его голосе смешались приказ и какая-то мазохистская жажда боли.

— Борис... не надо, — Уилл попытался отложить письмо, но Борис резко развернулся, и его глаза, темные и лихорадочные, впились в Уилла.

— Да читай ты уже, блять! — рявкнул он, шагнув к столу. — Давай, озвучь этот приговор своей «нормальной» жизни. Мне нужно услышать, как красиво они подобрали слова, чтобы вышвырнуть тебя из кадра.

Уилл сглотнул. Он вытащил карточку. Золотое тиснение бликовало под лампами студии.

— «Дорогой Уилл», — начал он тихо, и его голос казался ему самому чужим. — «Мы были бы счастливы видеть тебя на нашей свадьбе...»

— «Мы», — перебил Борис, выплевывая это слово как яд. — Ты слышишь? Уже «мы». Какая прелесть. Продолжай.

— «...которая состоится десятого числа следующего месяца в Поттер-Вэлли. Ты всегда был для меня самым близким человеком, и я не представляю этот день без тебя. Пожалуйста, приедь. Нам нужно поговорить перед тем, как я сделаю этот шаг».

Уилл замолчал, глядя на приписку внизу, сделанную от руки. Почерк Майка — размашистый, чуть небрежный, такой знакомый, что в груди стало тесно.

— «Нам нужно поговорить», — повторил Борис, и на его лице проступила злая, почти безумная улыбка. — О чем? О том, как он будет скучать по твоим грустным глазам в перерывах между семейными ужинами? Или он хочет получить твое благословение, чтобы окончательно перестать чувствовать себя виноватым за то, что он живой, а ты — нет?

Борис подошел вплотную и навис над столом, упираясь ладонями в дерево.

— Десятое число. Это же скоро, художник. Поедешь? Наденешь свой лучший пиджак, купишь подарок в «Тиффани» и будешь улыбаться, пока он будет обещать «в горе и в радости» не тебе?

Уилл медленно поднял глаза на Бориса. В его взгляде не было страха или обиды, только бесконечная, выжженная пустота.

— Ты этого хочешь услышать? — спросил Уилл шепотом. — Хочешь, чтобы я сказал, что поеду? Чтобы ты мог сорваться и снова исчезнуть, сказав, что я сделал свой выбор?

Уилл взял приглашение двумя руками. Он смотрел на него мгновение, а затем, не отводя взгляда от глаз Бориса, медленно и четко разорвал плотный картон пополам. Затем еще раз. И еще. Мелкие кусочки с золотыми буквами посыпались в тарелку с недоеденной овсянкой.

— Никуда я не поеду, — выдохнул Уилл. — Майк Уилер женится на своей идеальной жизни. А я остаюсь здесь. С тобой. В этом дерьме.

Борис смотрел на обрывки бумаги в тарелке, и его дыхание постепенно выравнивалось. Ярость в его глазах сменилась чем-то другим. Он протянул руку и накрыл ладонью гору бумажных клочьев.

— Зря, — наконец произнес Борис, но в его голосе уже не было яда. — Из этого вышел бы отличный костер.

Он криво усмехнулся и, потянувшись к тарелке, выудил из овсянки клочок бумаги, на котором еще виднелось золотое «М». Он покрутил его в пальцах, глядя на него с тем самым выражением лица, с каким смотрят на диковинное насекомое, которое вот-вот раздавят.

— Но я бы все же поехал, — вкрадчиво повторил он, игнорируя вспышку гнева Уилла.

Уилл с силой зажмурился, чувствуя, как внутри всё начинает мелко дрожать. Голова, едва прояснившаяся после отходов, снова начала пульсировать.

— Сука, Павликовский, ты хотя бы сейчас можешь перестать устраивать мне американские горки? — выдохнул он, и в этом выдохе было столько изнеможения, что Борис на секунду отвел взгляд.

— А я не устраиваю, художник, — Борис спрыгнул со стола и начал мерить комнату шагами, засунув руки в карманы джинсов. — Просто подумай своим творческим мозгом. Поехать туда — это как... как выстрелить в упор. Понимаешь? Посмотреть на этого сияющего Майка, на его невесту, на этот чертов алтарь и понять, что тебе там не место. Окончательно. Чтобы у тебя под кожей не осталось ни одной гребаной надежды, которая будет ныть в дождливые дни.

Он резко остановился прямо перед Уиллом, обдав его запахом табака.

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не «отрезал». Ты просто спрятал нож за спину. Ты сидишь здесь со мной, а сам думаешь: «О, Майк написал, что я самый близкий». Тьфу! — Борис картинно сплюнул на пол. — Ты должен увидеть, как он произносит клятву другой.

— Ты хочешь, чтобы я поехал, потому что хочешь посмотреть на мой позор? — прошептал Уилл.

— Нет, художник. Я хочу, чтобы ты поехал туда, потому что я поеду с тобой. Я хочу посмотреть, какое лицо будет у Майка Уилера, когда ты заявишься на его идеальную свадьбу под руку со своим «мертвым» другом. Со мной. Ввалимся туда, сожрем весь их дорогущий торт и уйдем, не оглядываясь. Это будет наш лучший перформанс, Уилл. Последний акт этой затянувшейся драмы. Ну что, рискнешь? Или так и будешь жевать сопли в своей студии до конца дней?

Уилл вздохнул, зарылся руками в волосы:

— Пиздец.

Борис застыл, и на его лице медленно расплылась самая широкая и искренняя ухмылка. Он даже зажигалку выронил.

— Пиздец, — повторил Борис, смакуя это слово, словно дорогое вино. — Уилл Байерс сказал «пиздец». Господи, мир точно перевернулся. Где-то в пригороде сейчас упал в обморок один Майк Уилер, сам того не зная.

Он издал короткий, лающий смешок и, не удержавшись, хлопнул ладонью по столу так, что остатки овсянки снова подпрыгнули. Видеть Уилла — всегда такого сдержанного, всегда подбирающего слова, словно он боялся кого-то ранить — в таком состоянии, было для Бориса лучшей наградой.

— Ты слышал себя? — Борис наклонился ближе, его глаза сияли первобытным восторгом. — Это было чертовски убедительно, художник. Видишь? Моя школа. Еще пара дней со мной, и ты начнешь воровать сигареты у школьников и проклинать правительство.

Уилл сидел, уткнувшись лицом в ладони, и чувствовал, как краска заливает шею. Ему и самому было смешно и одновременно тошно от того, насколько точно это слово описало всё происходящее. Весь его карточный домик из правильных поступков, выглаженных рубашек и тихой депрессии рухнул от одного короткого ругательства.

— Прекрати ржать, — пробормотал Уилл из-под рук, хотя его плечи заметно дрожали от беззвучного смеха.

— Не могу, — выдохнул Борис, вытирая выступившую от смеха слезу. — Это было... это было поэтично. Твой первый шаг к выздоровлению, Уилл. Назвать вещи своими правильными именами. Свадьба Майка — это пиздец. Твои таблетки — это пиздец. И то, что я вернулся — это тоже полный, беспросветный пиздец.

Он вдруг посерьезнел, протянул руку и аккуратно отстранил ладони Уилла от его лица, заставляя того посмотреть на него.

— Но знаешь, что? В пиздеце хотя бы не скучно. Так что, — он заговорщицки подмигнул, — едем в Поттер-Вэлли? Устроим им там маленькую революцию?

***

— Тебе надо шмоток купить. Не пойдешь же ты в моей футболке. Ей, кстати, лет десять.

Борис, который в этот момент скептически разглядывал свои стоптанные ботинки, поднял взгляд на Уилла. Он стоял посреди студии, прислонившись спиной к косяку, и в его глазах снова зажглось это невыносимое, лукавое пламя.

— О, прошу прощения, художник, — Борис театрально оттянул ворот футболки, демонстрируя растянутую горловину. — А я-то думал, это винтаж. В Вегасе за такое антиквары бы подрались. Десять лет? Значит, она еще помнит запах твоей первой акварели. Почти реликвия.

Он хмыкнул и подошел к чемодану Уилла, бесцеремонно заглядывая внутрь. Там всё было уложено с пугающей аккуратностью: отутюженные воротнички, запонки, тонкий кашемир. Идеальный гардероб для идеальной катастрофы.

— И в чем ты предлагаешь мне идти? — Борис выудил из чемодана какую-то безупречно белую рубашку и приложил её к своей груди. — В этом? Я в ней буду похож на официанта, который сбежал с похорон и по дороге ограбил банк. Майк решит, что ты нанял меня, чтобы я подносил ему шампанское.

Борис бросил рубашку обратно на груду вещей и серьезно посмотрел на Уилла.

— Хотя ты прав. Если мы собираемся явиться туда и устроить шоу, я должен выглядеть так, чтобы у гостей возникло желание немедленно пересчитать серебряные ложки.

Он подошел к Уиллу со спины, когда тот пытался застегнуть ремень на чемодане, и положил руки ему на плечи.

— Пойдем, — тихо сказал Борис, наклоняясь к самому уху. — Пройдемся по магазинам. Тратить твои деньги на тряпки, которые я, скорее всего, испачкаю вином в первый же вечер — это ли не настоящее начало нашего путешествия?

***

Нью-Йорк встретил их шумом, который после тишины студии казался оглушительным. Борис шел впереди, размахивая руками и едва не задевая прохожих, — длинный, нескладный, в этой самой десятилетней футболке, которая на его костлявой фигуре смотрелась как знамя анархии.

Они зашли в один из тех бутиков на Пятой авеню, где воздух пахнет так дорого, что у обычного человека сразу начинает болеть кошелек. Консультант — вышколенный молодой человек с лицом, не выражающим ничего, кроме классового превосходства — окинул Бориса взглядом, в котором читалось явное желание вызвать службу дезинсекции.

— Добрый день, — процедил он, преграждая им путь. — Могу я чем-то помочь... господам?

Борис даже не замедлил шаг. Он прошел мимо бедняги, едва не задев его плечом, и сразу направился к ряду костюмов из тонкой итальянской шерсти.

— Нам нужно что-то, в чем можно прийти на свадьбу и при этом выглядеть так, будто я только что купил отель, — громко объявил Борис, хватая за рукав пиджак стоимостью в три месячных аренды студии Уилла. — И уберите это лицо, милейший. У моего друга здесь безлимитная карточка и очень плохое настроение.

Уилл стоял чуть позади, чувствуя, как внутри него борются два чувства: дикий стыд и странный, щекочущий восторг. Он привык заходить в такие места тихо, вежливо улыбаться и брать то, что «уместно». Борис же вел себя так, будто он — захватчик, пришедший за данью.

— Борис, пожалуйста, — прошептал Уилл, подходя к нему. — Давай просто выберем что-то черное.

— Черное — это для Майка, — отрезал Борис, отпихивая в сторону классические двойки. — Он будет в черном. Он будет в белом. Он будет скучным. А нам нужно... вот это.Он вытащил вешалку с темно-бордовым, почти цвета запекшейся крови, бархатным пиджаком.

— Примерь-ка, — Борис сунул его в руки онемевшему консультанту, а сам повернулся к Уиллу. — А тебе, художник, мы возьмем что-то, что не будет кричать «я — твой лучший друг-неудачник». Хватит быть фоном.

***

Следующий час превратился в сюрреалистичное шоу. Борис шнырял между рядами, выкидывая вещи, которые Уилл считал «приличными», и заставляя его примерять то, на что Уилл раньше даже боялся смотреть.

— Это слишком... ярко, — говорил Уилл, глядя в зеркало на темно-синий шелковый жилет.

— Это слишком «я живой», — поправлял его Борис, сидя в глубоком кресле для клиентов и беспардонно стряхивая пепел в ладонь (потому что пепельницы в бутике не было). — Посмотри на себя. У тебя глаза наконец-то перестали быть цвета мокрого асфальта.

В итоге, когда они вышли на улицу, нагруженные пакетами, Борис выглядел как рок-звезда, только что совершившая набег на гардероб лорда: бордовый бархат, угольно-черная рубашка и узкие брюки. Уилл же нес в пакете костюм, который сидел на нем так идеально, что казался второй кожей — дерзкий, дорогой и совершенно не «байерсовский».

— Ну что, — Борис остановился у края тротуара и посмотрел на Уилла. Его глаза блестели от азарта. — Теперь мы упакованы. Осталось только достать машину и довезти твои синяки и мою наглость до Поттер-Вэлли. Ты как, художник? Не передумал?

— Придурок, просто полный придурок. Я теперь банкрот, сам думай, где машину брать.

Борис закинул голову и расхохотался — громко, хрипло, так что пара проходящих мимо дам в жемчугах испуганно отпрянули. Этот смех был заразительным, в нем чувствовалась свобода человека, которому нечего терять.

— Банкрот! — сквозь смех повторил он. — Уилл Байерс потратил последние центы на бархат для бродяги. Это самое романтичное дерьмо, которое я слышал.

Он приобнял Уилла за плечо, крепко, почти до хруста костей, и притянул к себе, игнорируя гору пакетов между ними. Его глаза сверкали совершенно безумным, хищным блеском.

— О машине не беспокойся, художник. Думаешь, я все эти годы только по музеям ходил? У меня есть старый знакомый в Квинсе, который задолжал мне за одну... скажем так, небольшую услугу в Праге. У него не салон «Роллс-Ройсов», конечно, но он подберет нам что-нибудь с характером. Что-нибудь, что ревет громче, чем совесть твоего Майка.

Он выхватил у Уилла самый тяжелый пакет, перекидывая его через плечо.

— Идем. Считай, что твое банкротство — это инвестиция. В тот момент, когда мы выйдем из этой колымаги у церкви, и Уилер увидит тебя в этом костюме, ты поймешь, что каждый цент стоил того, чтобы увидеть, как у него отвиснет челюсть.

Борис подмигнул и первым зашагал в сторону метро, лавируя в толпе с грацией уличного кота. Уилл смотрел ему в спину — на этот нелепый бордовый пакет, на костлявые плечи в старой футболке — и вдруг понял, что ему плевать на пустой банковский счет. Впервые за годы он чувствовал, что тратит жизнь на что-то действительно стоящее.

— Эй, Павликовский! — крикнул Уилл, догоняя его. — Если эта машина развалится на полпути, я заставлю тебя толкать её до самого алтаря!

— Договорились! — отозвался Борис, не оборачиваясь. — Но только если ты будешь сидеть за рулем в этом синем жилете и критиковать мою технику толкания!

***

Знакомый из Квинса оказался хмурым типом с татуировками на пальцах, который, увидев Бориса, сначала схватился за монтировку, а через минуту уже обнимал его так, будто они вместе прошли окопы. В итоге из темных недр гаража на свет выкатился старый, изрядно побитый жизнью, но всё еще хищный «Плимут» глубокого черного цвета.

— Она капризная, как твоя бывшая, — прохрипел механик, протягивая ключи Борису. — Но если накормишь её хорошим бензином, долетит до самой Калифорнии.

— Нам только до Поттер-Вэлли, — осклабился Борис, запрыгивая на водительское сиденье. — Давай, Уилл, забирайся. Нас ждет великое паломничество к алтарю разбитых надежд.

***

Они выехали из города, когда Нью-Йорк уже начал зажигать свои огни. Как только за спиной остались пробки и небоскребы, Борис выжал газ. Двигатель взревел так, что у Уилла заложило уши, но в этом звуке было что-то первобытное и правильное.

Борис открыл все окна. Ночной воздух, уже не городской, а пахнущий лесом и наступающей весной, ворвался в салон, путая Уиллу волосы и выдувая из головы остатки липкого страха. Борис достал из бардачка какую-то кассету, воткнул её в старую магнитолу, и салон наполнили хриплые гитарные риффы The Velvet Underground.

— Ты только посмотри на это, художник! — крикнул Борис, перекрывая шум ветра. Он одной рукой крутил руль, а другой выуживал сигарету. — Свобода! Только мы и эта развалюха.

Уилл откинулся на кожаное сиденье, которое пахло старым бензином и дорожной пылью. Он смотрел на профиль Бориса, подсвеченный приборной панелью. Тот курил, щурясь от дыма, и выглядел абсолютно счастливым — той самой опасной, лихорадочной радостью, которая всегда так пугала и притягивала Уилла.

— Борис, — позвал Уилл.

— М-м? — Борис повернул голову, на секунду отвлекшись от дороги.

— Ты правда думаешь, что мы это сделаем? Просто ворвемся туда и... что?

Борис затянулся, и огонек сигареты ярко вспыхнул в темноте.

— Мы не «ворвемся», Уилл. Мы «явимся». Как два всадника апокалипсиса. Мы просто будем там. Живые, настоящие, нелепые. И когда Майк увидит тебя — не того Уилла, который послушно кивает и пьет антидепрессанты, а этого, со мной... он поймет, что проиграл. Не мне проиграл, а жизни. Потому что жизнь — она здесь, в этом корыте на колесах, а не в его дурацких клятвах у алтаря.

Он протянул руку и на секунду сжал колено Уилла.

— Просто смотри вперед. Сегодня мы сжигаем мосты, а завтра... завтра посмотрим, что останется на пепелище.

Уилл закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы эта дорога тянулась вечно, чтобы Борис курил, чтобы играла музыка.

— Слушай, — Уилл повернул голову к Борису, наблюдая за тем, как свет встречных фар полосует его лицо. — Как давно ты вообще здесь ошиваешься? Я-то думал, ты как сюда попал — сразу ко мне.

Борис хмыкнул, пуская кольцо дыма в приоткрытое окно.

— Ну ты сбавь самомнение, художник. Мне надо было приспособиться, обжиться, понять город. Я завел немало знакомств за это время.

— Я уже понял, — Уилл многозначительно кивнул на приборную панель «Плимута», которая дребезжала при каждом повороте, но тянула исправно.

— Ой, отвали, — Борис шутливо отмахнулся свободной рукой. — Так вот, да, я завел много знакомых, хороших связей. Но за тобой я всегда следил. Просто ждал удобный случай, чтобы у тебя сердце не остановилось при виде меня. Ну, знаешь, эффектное появление и всё такое.

Уилл закатил глаза, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

— Значит, следил? И как? Издалека смотрел, как я хожу за продуктами? — Уилл попытался придать голосу скептический тон, но вышло скорее грустно. — Видел, как я медленно превращаюсь в привидение?

— Видел, — голос Бориса внезапно потерял всю свою шутливость. Он на секунду сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась. — Я хотел подойти раньше. Сотни раз хотел.

— Ты маньяк, Павликовский, — наконец тихо произнес Уилл.

— Я — необходимость, — отрезал Борис. — А теперь спи. Нам еще нужно эффектно припарковаться у самого входа в Поттер-Вэлли.