ГЛАВА 4 : ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Тишина в студии была такой плотной, что казалось — пошевелись, и она треснет, как тонкий лед. Уилл сидел на краю дивана, оглушенный этой новой, стерильной пустотой в голове. Больше никакого белого шума, никаких помех. Только сухость во рту и странное, почти забытое ощущение собственного тела, которое больше не принадлежало химии.

Борис в кресле выглядел почти мертвым от усталости. Тень от ресниц ложилась на впалые щеки, а рот был слегка приоткрыт — так спят люди после долгого боя. Уилл смотрел на него и не мог отделаться от мысли: Майк бы не выдержал. Майк бы вызвал врачей, Майк бы звонил в колокола, Майк бы смотрел с тем самым невыносимым состраданием, которое медленно превращало Уилла в инвалида. А Борис просто запер дверь и пошел вместе с ним в этот ад, зная дорогу наизусть.

Взгляд Уилла скользнул по рядам холстов, укрытых пыльными тряпками. Борис не заглянул ни под одну. Это было так на него не похоже — Борис всегда был патологически любопытным, всегда совал нос в чужие секреты. Но здесь он проявил какую-то дикую, почти первобытную деликатность. Словно знал: там, под слоями масла и акрила, спрятана правда, к которой он еще не готов. Сотни его лиц. Сотни свидетельств того, что Уилл никогда не был один — в его голове Борис жил все эти десять лет, меняясь, взрослея и распадаясь на мазки краски.

Уилл осторожно встал. Ноги были ватными, пол слегка покачивался, но это была настоящая, земная качка. Он подошел к зеркалу. Из зазеркалья на него смотрело чудовище. Не лощеный иллюстратор в отглаженной рубашке, не тот «правильный» Уилл, которого так старательно выстраивал Майк. На него смотрел человек, прошедший через мясорубку. Грязный, всклокоченный, с лихорадочным блеском в глазах. Он выглядел как обломок катастрофы. Пальцы сами собой потянулись к шее. Синяки побледнели, стали желтовато-зелеными, как старая медь, но под кожей всё еще пульсировала память о том вечере. О том, как Борис впивался в его губы, как его руки — не знающие нежности, но знающие жажду — срывали с него эту маску джентльмена.

— Пришел в себя? — голос Бориса, хриплый и сонный, заставил Уилла вздрогнуть.

Борис не пошевелился в кресле, только открыл один глаз, мутный и покрасневший. Он обвел взглядом комнату, остановился на Уилле, стоящем у зеркала, и криво, едва заметно усмехнулся.

— Ну и рожа у тебя, художник. Поздравляю. Ты официально выглядишь как человек, который побывал на том свете и забыл там обратный билет.

Борис медленно выпрямился, суставы его хрустнули так громко, что Уилл поморщился.

— Это... это правда было? — Уилл кивнул на свое отражение, не в силах произнести слово «секс». — Или я всё еще в бреду?

Борис замер. Он не привык сомневаться, но сейчас его обычная наглость куда-то испарилась, оставив после себя лишь странную, неуклюжую неловкость. Он посмотрел на Уилла — на его бледный профиль, на то, как тот судорожно сжимает воротник мятой рубашки. В голове Бориса пронеслись кадры той ночи: лихорадочный блеск глаз Уилла, его сбивчивый шепот, то, как он сам, Борис, терял контроль, впиваясь в эти губы , умирая от жажды. Можно ли считать, что он им воспользовался? Совесть никогда не была сильной стороной Бориса Павликовского, но сейчас внутри что-то неприятно кольнуло.

— Это... — Борис замялся, подбирая слова, что само по себе было чудом. Он отвел взгляд к окну, где серый нью-йоркский рассвет медленно заливал крыши. — Это было по-настоящему, если ты об этом.

Он снова посмотрел на Уилла.

— Ты не был в отключке, если ты клонишь к этому, художник. Ты был здесь. Весь. И если честно... — Борис хмыкнул, и в его голос вернулась привычная хриплая издевка, за которой он прятал всё, что не хотел выставлять напоказ. — Ты не просто хотел этого, Уилл. Ты буквально требовал, чтобы я вытряс из тебя всю ту чушь, которую в тебя вложил твой Майк. Так что не надо теперь делать вид, что я затащил тебя в постель против воли.

Борис подошел ближе, почти вплотную, и Уилл снова почувствовал этот запах — табака, дешевого мыла и чего-то острого, мужского, что всегда заставляло его сердце биться быстрее.

— Мы оба были в дерьме, оба накуренные в хлам, — Борис протянул руку и кончиками пальцев коснулся самого темного пятна на шее Уилла. — Я не жалею, — отрезал Борис. — И тебе не позволю. Это была единственная честная вещь между нами за все эти годы.

Уилл сглотнул, чувствуя, как по коже пробегает электрический разряд. Пятна на шее горели, подтверждая каждое слово Бориса.

— Иди мойся, — Борис легонько подтолкнул его в сторону ванной. — А то смотришь на меня так, будто я тебя сейчас прямо здесь снова разложу. А я, честно говоря, слишком стар для таких марафонов без завтрака.

***

Уилл стоял под струями воды, выкрутив кран до предела, так что кожа начала краснеть и гореть. Он тер себя мочалкой с такой ожесточенностью, будто пытался содрать не только грязь и запах двухдневного пота, но и саму память о том, кем он стал за эти годы.Пар заполнял тесную ванную, и в этом тумане Уилл наконец-то опустил взгляд вниз.

Синяки.

Они были повсюду. Багровые тени на запястьях — следы того, как Борис фиксировал его руки над головой. Темные пятна на груди и животе, там, где пальцы Бориса впивались в плоть, не зная меры. Уилл коснулся пальцами одного из них на бедре и непроизвольно вздрогнул. Борис не спрашивал. Борис брал то, что, как он считал, принадлежало ему по праву, и Уилл, глядя на эти отметины в зеркале, затянутом паром, понимал страшную вещь: эта грубость была ему нужнее, чем вся доброта мира. Эти синяки были как печати, подтверждающие, что он еще жив.

— Боже... — прошептал Уилл, прислонившись лбом к холодному кафелю.

Он вспомнил, как Борис рычал ему в самое ухо, как его кудри щекотали лицо. Вспомнил, как сам он, Уилл, выгибался навстречу этой боли, кусая губы, чтобы не закричать. Это было падение, но это было падение вдвоем.

Снаружи послышался грохот — кажется, Борис уронил сковородку и витиевато выругался на русском. Этот звук вырвал Уилла из забытья.

Он выключил воду. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание и стук капель о поддон. Уилл вытер запотевшее зеркало рукой. Из него смотрел человек, чье тело было покрыто картой их общей катастрофы. Но, странное дело, глядя на эти следы, Уилл не чувствовал себя оскверненным. Скорее... наконец-то найденным. Он накинул старый халат, туго затянул пояс и, помедлив у двери, толкнул её.

Борис стоял у плиты, на которой в маленькой кастрюльке что-то булькало. Он уже успел натянуть какую-то чистую (или просто менее мятую) футболку Уилла, которая была ему явно тесновата в плечах. Услышав шаги, он обернулся, щурясь от кухонного пара.

— О, вылез, — Борис окинул его коротким, оценивающим взглядом, задержавшись на покрасневшей от горячей воды шее. — Выглядишь уже не как утопленник, а как просто очень похмельный интеллигент. Садись. Я нашел овсянку. Гадость редкостная, но твоему желудку сейчас полезно.

Борис кивнул на стул, и в его взгляде, несмотря на напускную грубость, промелькнула тень того самого беспокойства, которое он так старательно прятал за маской циника.

— Нам надо поговорить, Уилл, — добавил он тише, помешивая кашу. — Начистоту.

Борис молча поставил перед ним тарелку с овсянкой. Вид у нее был сиротливый, но пар шел настоящий, живой.

— А ты? — тихо спросил Уилл, глядя на то, как Борис отодвигает от себя пустую кружку.

— Я не голоден, лучше покурю, — бросил Борис.

Он достал пачку. Его пальцы, длинные и узловатые, дрожали — совсем незаметно, если не присматриваться, но Уилл видел. Борис чертыхнулся про себя, пытаясь совладать с зажигалкой. В голове у него был полный кавардак.

Что Уилл может сказать ему сейчас? «Спасибо, что посидел со мной, нянька, теперь можешь съебаться и не мозолить глаза»? Или выдаст что-то вафельное, в духе Майка, по типу «Слишком поздно, Павликовский, слишком поздно»?

Огонь зажигалки на мгновение подсветил его лицо — резкие тени залегли в глазницах, подчеркивая усталость. Борис придвинул к себе старую железную пепельницу, заваленную окурками, и тяжело посмотрел на Уилла.

Уилл вдруг протянул руку и чувствительно ущипнул его за предплечье.

— Ай, блять! — Борис дернулся, едва не выронив сигарету. — Уилл, ты че? Совсем крыша поехала?

Уилл не убирал руки, глядя на покрасневшее пятнышко на коже Бориса.

— Настоящий все-таки, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько облегчения, сколько не дали бы никакие таблетки в мире.

Борис замер. Он смотрел на Уилла — всклокоченного, бледного, с этими дурацкими влажными прядями волос, прилипшими ко лбу. Сколько бы лет ни прошло, Уилл Байерс всё равно оставался этим странным, непредсказуемым мальчиком. Борис медленно выдохнул густой сизый дым. Напряжение в его плечах наконец-то начало спадать.

— Настоящий, художник. Настоящий, как твои паршивые завтраки, — Борис стряхнул пепел в пепельницу. — К сожалению для нас обоих. Если бы я был приходом, тебе было бы гораздо проще меня выгнать.

Он затянулся еще раз, щурясь от дыма, и внимательно проследил за тем, как Уилл берет ложку.

— Ешь давай. А то синяки сойдут, и ты снова решишь, что я тебе приснился. А я планирую задержаться здесь подольше, чем на одну ночь. Если, конечно, ты не собираешься позвать своего «хорошего человека», чтобы он выставил меня за дверь.

— Хорошего человека? — переспросил Уилл, и в его голосе прорезалась странная, сухая усмешка.

— Да-да, Уилл, Майка. Майка Уилера, — Борис выпустил струю дыма, глядя в сторону, будто в сером небе за окном он видел всю ту правильную жизнь, которую Уилл пытался построить. — Думаешь, наверное, что я ублюдок тот еще, что не привязывался никогда... Но не могут же пройти столько лет совсем без следа? Знаю, что скучать по нему начнешь. По его опеке, по его душной любви. По тому, как он пылинки с тебя сдувал.

— Не начну, — отрезал Уилл. Голос его был твердым, как никогда раньше за эти дни. — Мне одного взгляда на тебя хватило, чтобы отрезать всё.

Борис поежился. Слова Уилла ударили его под дых сильнее, чем любая ломка. Он вспомнил тот день — бесконечно далекий и одновременно пугающе близкий, — когда решился, что пойдет в портал, чего бы это ни стоило. Помнил, как говорил Уиллу, что любит его. Сейчас, глядя на этого взрослого, изломанного мужчину перед собой, язык бы не повернулся сказать такое вслух, но тогда... тогда это были самые честные слова в его жизни. Уилл Байерс. Мальчишка, который нашел его случайно, приютил, накормил и подарил веру в то, что жизнь — это не только бегство и грязь.

Борис любил его.

Никогда больше в своей жизни — ни в Вегасе, ни в Европе, ни в бесконечных пьяных трипах — он не испытывал такого обжигающего, чистого тепла внутри. Одного взгляда этих светлых глаз было достаточно, чтобы потерять контроль над собой. Он помнил их первый поцелуй. Конечно, он целовал до этого многих — и девушек, и Тео был... он попробовал всё, что мог предложить этот мир. Но такой искры, такого чувства, что ты наконец-то дома, не было ни с кем.Слова рвались наружу. Ему хотелось закричать, что он до сих пор чувствует то же самое, что он вернулся только ради него, что он подохнет здесь, на этом полу, если Уилл снова его прогонит. Но было рано. Слишком рано. Раны Уилла еще кровоточили, а его собственные — только начали вскрываться.

Конечно, он любит его. Больше всего на свете любит.

— «Отрезать всё», — повторил Борис, криво ухмыляясь, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Ты всегда был радикальным, художник. Но смотри, как бы нож не соскользнул. Майк был твоим бинтом. А я... я просто соль на твою открытую рану.

Он затушил сигарету о дно железной пепельницы, раздавливая окурок с излишней силой.

— И что теперь? — Борис поднял глаза, и в их глубине Уилл увидел ту самую бездну, которую они оба так старательно заливали алкоголем и химией. — Бинты сорваны. Соль насыпана. Ты сидишь в своей студии с призраком из прошлого, который трахает тебя так, будто завтра не наступит. Это и есть твой план?

Уилл медленно опустил ложку в тарелку. Каша остыла.

— У меня нет плана, Борис, — тихо ответил он. — У меня есть только ты. И, кажется, это единственный раз за десять лет, когда я не чувствую необходимости притворяться, что со мной всё в порядке.

Борис замер, глядя на Уилла. Вот он какой — честный, трезвый, беззащитный. Борис протянул руку через стол — его ладонь была заметно больше, кожа грубее, со следами старых шрамов и дорожной пыли, которую не смыть никаким мылом.

— Успокойся, художник. И не драматизируй, не люблю я это, — проворчал Борис, хотя в его голосе не было и капли злости. — Пока не выгонишь меня — я тут, с тобой.

Уилл опустил взгляд на руку Бориса, накрывшую его собственную. Тепло было физическим, тяжелым. Реальность наконец-то перестала двоиться.

***

В дверь постучали. Резкий, будничный звук разорвал тишину студии, заставив Уилла вздрогнуть и отдернуть руку. Он подошел к двери на негнущихся ногах и приоткрыл её. Почтальонша, молодая девушка с усталыми глазами, молча всучила ему пачку конвертов и квитанций, даже не взглянув на него.Уилл вернулся к столу и небрежно бросил почту на край, возвращаясь к своей остывающей овсянке. Ему было плевать на счета. Ему было плевать на весь остальной мир за пределами этой комнаты.Но Борис, который никогда не мог оставить без внимания печатное слово, особенно если оно касалось чужих дел, притянул пачку к себе.

— Давай посчитаю, а то ты там насчитаешь и заплатишь в три раза больше этим ворам, — пробормотал он, поддевая пальцем первый конверт. — Знаю я этих арендодателей, только и ждут, чтобы обчистить бедного художника.

Он методично перебирал письма, отбрасывая счета за свет и воду, пока его рука не замерла на плотном, дорогом конверте кремового цвета. Борис нахмурился, вчитываясь в каллиграфический почерк на лицевой стороне.

— Майк Уилер, — произнес он вслух, и это имя повисло в воздухе, как тяжелый дым. — Приглашение на... свадьбу...

Борис поднял глаза на Уилла. Его взгляд стал острым, как бритва. Он медленно вытащил из конверта карточку с золотым тиснением.

— Смотри-ка, — Борис криво усмехнулся, но в глазах его вспыхнуло недоброе пламя. — Твой «хороший человек» всё-таки решил окончательно стать честным гражданином. И на чьей это свадьбе ты должен присутствовать в качестве... кого? Почетного призрака из прошлого? Или «друга мужа»?

Уилл замер с ложкой в руке. Сердце, которое только что начало биться ровнее, снова пропустило удар. Свадьба. Майк. Мир, от которого он пытался отрезать себя всего пять минут назад, снова постучался в дверь, прикрываясь золотым тиснением и дорогим картоном.

— Дай сюда, — глухо сказал Уилл, протягивая руку.

Борис не отдал. Он продолжал изучать приглашение, и его лицо медленно принимало то самое выражение — смесь издевки и яростной ревности, которую он так умело прятал.

— «Приглашаем Уилла Байерса разделить нашу радость»... — прочитал Борис с легким русским акцентом, делая слова приторными до тошноты. — Как думаешь, художник, если я пойду с тобой, они накроют стол на одного «Майка» больше? Или нам придется драться за место под солнцем прямо у алтаря?