ГЛАВА 3: АНЕСТЕЗИЯ

Утром Уилл стоял у плиты, спиной к Борису, и с каким-то остервенением вглядывался в поднимающуюся пенку кофе, будто это был самый сложный химический процесс в его жизни. Внутри всё вибрировало — противно, мелко, как под током. Каждый шорох простыней за спиной отдавался в затылке тупой болью.

Борис заворочался, издал какой-то утробный звук, среднее между стоном и рычанием, и наконец сел. Уилл кожей почувствовал этот взгляд — тяжелый, липкий, продирающийся сквозь утренний туман.

— Черт.. — прохрипел Борис. Голос у него был такой, будто он всю ночь глотал битое стекло. — Ты что, реально решил поиграть в домохозяйку?

— Пей кофе, Борис. И заткнись, — бросил Уилл, не оборачиваясь. Его уши пылали. Воспоминания о вчерашнем накатывали вспышками: кафельный пол, грубые пальцы Бориса, его собственное позорное, несдержанное дыхание.

Борис поднялся, шлепая босыми ногами по паркету. Он подошел к столу, бесцеремонно отодвинул холст, который Уилл не успел убрать, и уселся, подперев голову кулаком. На нем были только вчерашние джинсы, расстегнутые на одну пуговицу, и выглядел он как само воплощение порока, которому забыли выдать нимб. Уилл поставил перед ним кружку, стараясь не задеть его пальцы.

— Держи.

Борис прищурился, глядя на дрожащую руку Уилла, потом на его покрасневшую шею. Ухмылка медленно поползла по его лицу — та самая, от которой Уиллу всегда хотелось либо ударить его, либо спрятаться в шкафу.

— Ты чего такой дерганый, художник? Стыдно, что ли? — Борис отхлебнул кофе, поморщился и добавил с ленивой жестокостью: — Скажи честно, с кем тебе больше зашло? Со мной или с твоим святошей Майком?

Уилл едва не выронил ложку. Он резко обернулся, чувствуя, как лицо заливает краска — от гнева и дикого, удушающего смущения.

— Борис, ты... ты просто невозможный кретин. У тебя вообще есть хоть какие-то границы?

— Границы — это для тех, кому есть что терять, — Борис вальяжно откинулся на стуле, не сводя с него глаз. — Ну же. Майк ведь, небось, молился на тебя? Касался так, будто ты из сахарной ваты и сейчас растаешь. «О, Уилл, тебе не больно?» , Он хоть раз позволял себе то, что я вчера?

— Он уважал меня, — выдохнул Уилл, отворачиваясь к окну.

— «Уважал», — Борис выплюнул это слово, как горькую косточку. — Какое гадкое слово. Уважают пенсионеров и конституцию. А тебя нужно было... ну, ты сам знаешь. Ты вчера выл у меня в руках, художник. Майк хоть раз слышал, как ты воешь? Или вы там чинно держались за руки и обсуждали будущее?

Уилл сжал край столешницы так крепко, что костяшки побелели. Его трясло уже не от холода.

— Перестань. Это... это было давно. И это совсем другое. Майк был...

— Майк был твоим безопасным убежищем, — перебил его Борис, и его голос вдруг стал тихим и пугающе серьезным. — Твоей тихой гаванью, где можно было медленно покрываться плесенью. А со мной ты жив. Тебе стыдно, потому что тебе это нравится. Нравится, что я не «уважаю» твои стены, а просто сношу их к чертям.

Он протянул руку и дернул Уилла за край рубашки, заставляя обернуться.

— Со мной честнее, да? Признай это, и я, может быть, даже допью этот помойный кофе.

Уилл посмотрел на него — на этот наглый, всевидящий взгляд — и понял, что врать бесполезно. Борис видел его насквозь, до самой последней, самой грязной мысли.

— Да, — едва слышно прошептал Уилл, опуская голову. — С тобой честнее. Доволен?

— Теперь — почти, — Борис победно осклабился. — А теперь иди сюда. Ты всё еще дрожишь, а я этого не люблю.

Уилл не шелохнулся. Он стоял, уставившись в свою кружку, в которой кофе уже подернулся тонкой маслянистой пленкой. Ему хотелось огрызнуться, найти какое-нибудь колкое, едкое слово, которое бы сбило эту спесь с Бориса, но в голове было пусто, как в выгоревшем лесу. Только этот назойливый, зудящий шум в ушах.

— Я никуда не пойду, — выдавил Уилл, хотя голос предательски дрогнул. — У меня работа. Мне нужно... подготовить холсты.

Борис издал короткий, лающий смешок. Он поднялся с табурета — медленно, по-кошачьи, не сводя с Уилла глаз. Его нагота в этом утреннем свете казалась вызывающей, почти оскорбительной.

— Работа? — Борис подошел вплотную, так что Уилл почувствовал запах его кожи — смесь вчерашнего перегара и какого-то дикого, лесного тепла. — Ты на себя в зеркало смотрел, Пикассо? У тебя руки ходят так, будто ты на отбойном молотке всю смену отпахал. Какая к черту работа? Ты даже прямую линию не проведешь, не порезав холст.

Борис бесцеремонно схватил Уилла за ладонь. Пальцы Уилла были ледяными и влажными.

— Пусти, — Уилл попытался вырвать руку, но Борис сжал крепче, рванув его на себя.

— Хватит ломаться. Мы это уже проходили. Ты весь — сплошной комок нервов и вранья. Тебе не кофе нужен. И не холсты.

Борис другой рукой бесцеремонно полез в карман домашних брюк Уилла. Тот дернулся, вспыхнув до корней волос.

— Ты что творишь?! Борис!

— Ищу твое «уважение», — прорычал Борис, выуживая из кармана пустую ячейку от таблеток, которую Уилл забыл выбросить. — Это что? Витамины для вдохновения?

Он швырнул пластик на стол. Звук получился сухим и хлестким.

— Майк, небось, и не знал, что ты на завтрак жрешь колеса? Думал, ты просто такой «тонкий и ранимый художник»?

Уилл задохнулся от возмущения, его охватил холодный, колючий стыд. Ему хотелось провалиться сквозь этот прогнивший пол студии, лишь бы не видеть этой торжествующей, злой проницательности в глазах Бориса.

— Это не твое дело, — прошипел Уилл, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ты исчез на десять лет! Ты не имеешь права приходить сюда и судить меня! Ты сам был торчком, Борис!

— Именно! — Борис рявкнул так, что Уилл вздрогнул. — Именно поэтому я вижу тебя насквозь! Я знаю этот взгляд. Я знаю эту дрожь. Я знаю, как ты сейчас меня ненавидишь за то, что у тебя в кармане пусто.

Борис вдруг обмяк. Его ярость сменилась какой-то пугающей, тяжелой усталостью. Он притянул Уилла к себе, силой утыкая его лбом в свое костлявое плечо.

— Глупый ты, художник... — прошептал он в волосы Уилла. — Думаешь, я пришел, чтобы тебя отчитывать?

— Это так, для вдохновения. Не обращай внимания, я не торчок, — Уилл попытался вывернуться, его голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. Он судорожно поправил воротник, стараясь придать лицу выражение оскорбленного достоинства, но выходило жалко.

Борис замер, и на его лице медленно, как пятно бензина на воде, расплылась зловещая, кривая ухмылка. Он выпустил руку Уилла, но лишь для того, чтобы демонстративно постучать пальцем по пустой ячейке на столе.

— «Для вдохновения»? — повторил он, смакуя каждое слово с издевательской нежностью. — О, ну конечно. А косяки в ванной у тебя так, да? На всякий случай? Вдруг президент заглянет на огонек? Или это тоже — чтобы тени на холсте ложились ровнее?

Борис сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. От него исходила такая волна тяжелой, давящей уверенности, что Уилл невольно втянул голову в плечи.

— Ты бы хоть подумал сначала, кому ты заливаешь, художник, — Борис понизил голос до вкрадчивого шепота, в котором лязгало железо. — Ты забыл, с кем сидишь? Я в Вегасе видел таких «вдохновленных» пачками. Они все сначала говорят, что это «для настроения», а через полгода выносят из дома последнюю ложку. Только у тебя вместо ложек — твои картинки.

— Борис, умоляю... — Уилл закрыл глаза, чувствуя, как по щекам позорно катится что-то горячее. — Перестань. Не надо.

— «Не надо» что, Уилл? — Борис перехватил его запястья, сжимая их достаточно крепко, чтобы Уилл перестал ими дергать, но не причиняя настоящей боли. — Не надо говорить правду? Не надо портить тебе этот твой уютный, затуманенный мирок?

Борис придвинулся вплотную, так что Уилл почувствовал жар, исходящий от его кожи. Он смотрел на Уилла не с осуждением — в глазах Бориса было нечто гораздо более пугающее: узнавание. Зеркальное отражение того ада, из которого он сам едва выкарабкался.

— Ты думаешь, я не понимаю? — Борис почти шептал, и его дыхание щекотало ухо Уилла. — Думаешь, я не знаю, как это бывает? Когда мир вокруг такой громкий, такой яркий, что хочется просто выключить звук. Скрутить ручку яркости до нуля. Чтобы всё стало... ватным.

Он выпустил руки Уилла и вдруг провел ладонью по его лицу, стирая слезы большим пальцем. Жест был неожиданно мягким, отчего Уилла тряхануло еще сильнее.

— Ты прячешься, художник. И ты думал, что я приду и не замечу? Что я такой же слепой, как твой Майк, который видел в тебе только то, что хотел видеть?

Уилл всхлипнул, задыхаясь от стыда. Ему хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться за холстами, запереться в ванной — где угодно, лишь бы не чувствовать этот пронизывающий взгляд.

— Майк... он не... — выдавил Уилл, заклинившись на имени, которое раньше было его якорем, а теперь казалось лишь напоминанием о его слабости.

— Майк любил идею о тебе, — отрезал Борис, и в его голосе снова лязгнула сталь. — Он любил того чистого мальчика из подвала. А я? Я люблю это сломленное существо, которое сейчас дрожит передо мной. Но я не дам тебе сдохнуть в этой «тишине».

Борис схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. В его темных глазах не было ни капли тепла — только суровая, почти звериная решимость.

— Всё, Уилл. Лавочка закрыта. Никаких таблеток. Никакой травы. Я запру тебя здесь, если понадобится. Буду держать тебя, пока тебя не начнет рвать желчью и воспоминаниями. Ты будешь смотреть на меня, пока не научишься видеть мир без этой дряни.

Он резко отстранился и направился к двери, щелкнув замком. Ключ исчез в кармане его поношенных джинсов.

— А теперь садись, — Борис кивнул на диван. — Будем пить твой помойный кофе и ждать, когда тебя накроет. А когда накроет — я буду здесь. И, поверь мне, я гораздо страшнее, чем любой твой Истязатель Разума.

***

Уилл сполз по стене, обхватив колени руками. Борис начал методично обыскивать студию — он переворачивал банки с краской, заглядывал за подрамники, вытряхивал книги. Он искал «заначки», и Уилл знал, что Борис найдет их все.

Борис швырнул на стол найденную за холстом пустую упаковку и обернулся. В его глазах полыхнуло то самое недоброе, колючее любопытство, которое всегда граничило у него с жаждой причинить боль, прежде чем начать сочувствовать. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и впился взглядом в Уилла.

— Рассказывай, художник, — Борис склонил голову набок, и его кудри закрыли один глаз. — Каково это было с Майком? Этот лопух всё-таки тормозил, как в восьмидесятых?

Уилл сжался, чувствуя, как внутри нарастает холодная, липкая паника. Имя Майка в устах Бориса звучало как кощунство, как нелепый анекдот.

— Он... он не тормозил, Борис. После того, как всё закончилось, он просто... вцепился в меня. Словно если он отпустит мою руку, я снова исчезну в лесу.

— Он хоть раз видел тебя таким, как вчера? С настоящим тобой, а не с этой картонной версией «Уилла-которого-надо-спасать»? Или он до конца верил, что ты просто... немножко грустный?

Уилл молчал, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он вспомнил Майка: его вечную тревогу, его попытки сделать всё «нормально», его аккуратные прикосновения, которые всегда казались Уиллу извинением за то, что он не Борис. За то, что он не может дать той опасной, разрушительной близости, которой Уилл втайне жаждал.

— Он не виноват, — выдохнул Уилл. — Он старался. Он правда меня любил.

— Любил? — Борис резко хохотнул и ударил ладонью по стене. — Любить — это значит знать, в какой канаве тебя искать, когда ты решишь сдохнуть! А он... он просто строил забор вокруг твоего кладбища. Он тормозил, Уилл. Он тормозил всю вашу жизнь, потому что боялся увидеть, что под кожей у тебя уже давно ничего нет, кроме этой черной жижи.

Уилл посмотрел в его глаза и понял, что Борис прав. Майк любил его свет, но Борис... Борис был единственным, кто не испугался его тьмы. И это было самым страшным.

— Прекрати, — голос Уилла дрогнул, он поднял голову, и в его глазах блеснули слезы гнева. — Ты же сам его попросил... тогда, перед порталом. Ты сам просил его не бросать меня, не отталкивать. И он послушал. Майк расстался с Оди, он пришел ко мне, он был рядом все эти годы. Майк — хороший человек, Борис. Самый лучший из всех, кого я знал.

Уилл сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А ты? Кто ты после этого? Я все эти годы думал... я просыпался и засыпал с этой мыслью: ты ведь мог остаться. Мог не идти в этот чертов портал, мог не бросать меня здесь одного разгребать всё это дерьмо. Мог ведь?

Борис криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Уиллу стало физически тошно.

— Мог? — Борис наклонился к нему, обдав запахом горького кофе. — А разве не вы говорили, что нахождение двух «Майков» в одном мире опасно? Определились бы для начала, художник. Все ваши чертовы теории сводились к одному: я здесь лишний. Ошибка в коде. Глюк в системе.

Он начал медленно мерить шагами тесное пространство студии, задевая банки с кистями.

— Ты защищаешь его? Своего святого Майка? Да, он хороший. Он такой правильный, что тошно. Бросил девочку с суперсилами ради бедного, сломанного друга. Героический поступок, просто обрыдаться можно. Только вот в чем фокус, Уилл: он вцепился в тебя не потому, что любил тебя настоящего. Он вцепился в тебя из чувства вины. Потому что я ушел, а он остался «за старшего».

Борис резко остановился и ударил ладонью по стене, отчего зазвенели стаканы на полке.

— Я ушел, чтобы не видеть, как ты выбираешь его каждый чертов день! Чтобы не стоять в углу и не ждать, пока вы решите, куда пристроить «запасного Майка». Я дал вам этот шанс на вашу идеальную, тихую жизнь. И что в итоге? Я возвращаюсь через десять лет и вижу, что твой «хороший человек» не справился. Он не спас тебя. Он просто сидел рядом и смотрел, как ты медленно стираешь себя этими таблетками.

Борис подошел к дивану и резко сел рядом, так близко, что Уилл почувствовал его лихорадочное тепло.

— Я не хороший, Уилл. Но я здесь. А твой Майк — где он? Почему он позволил тебе превратиться в это? — Борис кивнул на дрожащие руки Уилла.

— Он ушел, потому что я его прогнал, — прошептал Уилл, закрывая лицо руками. Голос его сорвался. — Потому что я видел тебя в каждом зеркале. Я не мог быть с ним... когда ты был везде.

Борис замолчал. Его тяжелая рука легла на затылок Уилла, пальцы зарылись в волосы.

— Вот видишь, — тихо произнес Борис. — Мы оба виноваты. Я — в том, что ушел. Он — в том, что не смог тебя удержать.

***

Уилл вздрогнул, когда холодный воздух студии коснулся его влажной кожи. Он смотрел на Бориса — на то, как тот буднично выуживает сигарету, как чиркает зажигалкой, как огонек на мгновение высвечивает его резкие, хищные скулы. Всё это казалось слишком четким для реальности, слишком объемным.

— Ты ненастоящий, да? — прошептал Уилл, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под толщи воды. — Это просто... самый плохой приход в моей жизни. Сейчас я моргну, и ты рассыплешься в пыль, как всегда.

Борис затянулся, выпустил струйку дыма в потолок и хмыкнул, глядя на Уилла с какой-то ленивой, издевательской жалостью. Он не двинулся с места, лишь кивнул в сторону шеи Уилла.

— Ну, естественно, — Борис осклабился, обнажая неровные зубы. — В зеркало глянь, художник. Сам себе пятен наставил?Насосался в одиночестве, для вдохновения?

Уилл медленно, словно во сне, поднял руку и коснулся ключицы. Кожа там ныла — тупой, пульсирующей болью. Он дополз до старого зеркала в тяжелой раме, прислоненного к стене, и оттянул воротник рубашки.

В тусклом свете на бледной коже горели багровые, почти фиолетовые следы. Свежие. Настоящие. Уилл коснулся их кончиками пальцев, и резкая боль прошила тело, заставляя его зашипеть сквозь зубы. Галлюцинации не оставляли синяков. Галлюцинации не пахли дешевым табаком и не занимали столько места в комнате.

— Видишь? — Борис подошел сзади, его отражение возникло в зеркале рядом с Уиллом — темная, нескладная фигура, обнимающая его тенью. — Я — это самое реальное, что случалось с тобой за последние десять лет, Уилл Байерс. Все твои таблетки, все твои «нормальные» завтраки с Майком — вот это был сон. Долгий, скучный летаргический сон.

Борис положил ладонь на плечо Уилла, и тот почувствовал тяжесть этой руки — не призрачную, а живую, горячую, властную.

— А теперь ты проснулся, — прошептал Борис прямо в зеркало, глядя Уиллу в глаза. — И у твоего пробуждения будет горький вкус.

Уилла снова затрясло: Борис вернулся, и он не собирается исчезать. Он пришел забрать свой долг, и цена этого долга — всё то, что Уилл так долго и мучительно строил на обломках своей жизни.

— Ты сумасшедший, — выдохнул Уилл, закрывая глаза.

— Мы оба сумасшедшие, — поправил его Борис, сильнее сжимая плечо. — Просто я перестал этого стесняться раньше тебя.

***

Уилл сполз по стене обратно на диван, обхватив себя руками за плечи. Боль в суставах становилась тягучей, словно кости наливались свинцом. Каждое движение Бориса по комнате отдавалось в ушах резким, жестяным звоном.

— У меня в шкафу таблетки, Борис... принеси, пожалуйста, — выдохнул Уилл, зажмуриваясь. Перед глазами плыли цветные пятна.

Борис, который в этот момент методично вытряхивал содержимое какой-то коробки на другом конце студии, замер и медленно обернулся. Его лицо вытянулось в издевательской гримасе.

— Тебе че, мало было? — он вскинул брови, и в его голосе прорезался тот самый опасный, колючий смешок. — Какие таблетки, художник? У тебя там еще склад?

— Да не те... — Уилл судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. — От похмелья. Синяя пачка. В ванной, во втором шкафчике.

Борис хмыкнул и, не торопясь, направился в ванную. Послышался грохот дверок, звон стекла — он явно не церемонился с вещами Уилла. Спустя минуту он вернулся, крутя в пальцах блистер, и швырнул его на кофейный столик.

— Боюсь, они тебе не помогут, — Борис опустился в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Он смотрел на Уилла с какой-то мрачной проницательностью. — Сколько ты мучал себя, что аж таблетками от похмелья обзавелся?

Уилл потянулся к пачке, но Борис накрыл её своей ладонью, не давая забрать.

— Я-то думал, ты тут как бабочка порхаешь, цветешь... — продолжил он, и в его глазах блеснула злая насмешка. — Рисуешь свои картинки для книжек, пьешь ромашковый чай, спишь на наглаженных простынях. Образцовый Уилл Байерс под присмотром образцового Майка Уилера. А у него тут, оказывается, коллекция дорогого алкоголя и таблетки от похмелья.

Борис подался вперед, вглядываясь в бледное, покрытое испариной лицо Уилла.

— Ты когда успел так сгнить, а? — тихо, почти интимно спросил он. — Это Майк тебя научил заливать тоску пятидесятидолларовым виски, или ты сам додумался, когда понял, что его «хорошесть» тебя больше не вставляет?

Уилл уткнулся лбом в свои колени, пытаясь сдержать дрожь.

— Борис... просто дай мне их. Пожалуйста.

— Нет, — отрезал Борис и вдруг смягчился, но как-то по-своему, по-звериному. Он пододвинулся ближе и грубо взъерошил волосы Уилла. — Тебя сейчас не похмелье бьет, художник. Тебя бьет реальность. Ты привык глушить её химией, а теперь она пришла забирать долги. Похмельные таблетки — это для дилетантов. А мы с тобой профессионалы в том, как разрушать себя. Так что терпи.

Он выудил сигарету и чиркнул зажигалкой прямо перед лицом Уилла.

— Хочешь попить — вон там вода. А колеса забудь. Я сегодня твой единственный антибиотик.

***

Борис замер с зажигалкой в руке. Огонек дрогнул и погас, оставив после себя лишь тонкую струйку серого дыма. Он медленно поднял глаза на Уилла — взгляд был тяжелым, почти осязаемым, лишенным привычной насмешливости.

— Ты завязал, да? — прошептал Уилл, кутаясь в плед, который больше не грел.

— Давным-давно, — Борис отозвался глухо, нехотя. — Вчерашний косяк не считается. Это... терапия. И ты, кстати, виноват.

Уилл горько усмехнулся. Суставы крутило так, будто кто-то медленно выламывал их плоскогубцами.

— Знаешь, почему я начал? — Уилл заставил себя поднять голову и посмотреть Борису в глаза.

Борис молчал. Он сидел неподвижно, как изваяние из темного камня, только сигарета в его пальцах медленно тлела, превращаясь в столбик пепла.

— Я всё вспоминал тебя, — продолжал Уилл, и его голос стал совсем тонким, прозрачным. — Тогда, у себя дома... когда ты у меня еще купюру попросил. А я потом вернулся, а ты такой расслабленный. Всё твердил, что тебе хорошо, что тебе легко. Ты улыбался так... Только тогда, когда улетал.

Уилл судорожно вздохнул, его трясло уже не на шутку.

— Я просто хотел понять, — выдохнул он. — Хотел узнать, какая она — эта твоя легкость. Потому что мне было невыносимо тяжело. Без тебя, с этим вечным грузом вины... Я один раз попробовал, Борис. Просто чтобы перестать чувствовать этот чертов шум в голове.

Борис резко выдохнул, и это было похоже на удар. Он отшвырнул сигарету прямо на пол и в два счета оказался рядом с Уиллом на диване. Он схватил его за лицо — не больно, но властно, заставляя смотреть на себя.

— Ты идиот, — прошипел Борис. Его лицо было совсем близко, и Уилл видел, как расширились его зрачки. — Ты сказочный, непроходимый идиот, Уилл Байерс. Ты думал, что в той купюре была свобода? Там была петля. Я улыбался, потому что я сдыхал, и мне было плевать!

— Борис, я ненавидел тебя каждый день, все эти года, — голос Уилла стал тише, в нем зазвучала та самая режущая честность, от которой не спрятаться. — Конечно, я забывал тебя, периодически. Терялся в связи с Майком. Он-то, может, и был нежным, но я — совсем нет. Я стал твоей копией, сам того не осознавая. Хамил, пропадал, пил... Как Майк терпел всё это, не знаю.

— Когда ты попробовал первый раз? — спросил Борис.

Его голос теперь звучал иначе — глухо, лишенно всякого намека на издевку. Он сидел совсем близко, и Уилл видел, как побелели его костяшки, когда он сжал край дивана.

— Ты мне приснился, а потом я нашел кольцо, — Уилл отвел взгляд, рассматривая трещины на паркете. — Подумал, что Майк хочет сделать мне предложение или типа того. Не знаю, что на меня нашло. Испугался? Наверное. В голове всё сразу перепуталось.

Уилл судорожно вздохнул, чувствуя, как холодная испарина проступает на лбу.

— Сам не знаю зачем, но пошел на какую-то улицу, где постоянно подонки ошивались. Ноги сами привели. Там и толкнули мне первый раз. Дерьмо, правда, редкостное... я передоз словил. Просто лежал в каком-то тупике и думал: «Вот так, значит, это было у него».

Борису было физически больно это слушать. В его сознании, за завалами из преступлений, переездов и грязи, Уилл Байерс всегда хранился в герметичной упаковке — тот самый пятнадцатилетний мальчик с мягким взглядом, который рисовал и пах чистым бельем. Его «художник», которого не должна была коснуться никакая скверна.Видеть, как этот образ разбивается вдребезги о реальность с дешевым уличным стаффом и грязными тупиками, было почти невыносимо.

— Ты... — Борис запнулся, и его лицо исказилось в какой-то мучительной гримасе. — Из-за кольца? Из-за этой гребаной цацки ты решил сдохнуть в канаве? Я ушел, чтобы ТЫ так не жил! Чтобы ТЫ не оглядывался по сторонам на каждой сраной улице!

— Но ты ушел, Борис! — крикнул Уилл, и его голос сорвался на хрип. — Ты ушел, и в мире стало слишком много места. Я просто хотел, чтобы меня отпустило. Так же, как тебя.

Борис прижал его к себе — резко, до боли. Он зарылся лицом в шею Уилла, и тот почувствовал, как Борис тяжело, со свистом дышит.

— Никакой легкости там нет, — прошептал Борис в его кожу. — Там только мрак и вонь. И я никогда себе не прощу, что ты это узнал. Но теперь всё. Слышишь?

Уилл смотрел сквозь Бориса, и в голове его медленно, как вязкая смола, ворочались мысли. Это не могло быть правдой. Он ведь уже видел его раньше: в пустых коридорах галерей, в отражениях витрин Сохо, в полумраке спальни, когда Майк засыпал, отвернувшись к стене. Борис приходил к нему десятки раз — призрачный, тонкий, пахнущий лесом и старым одеколоном. Но тот Борис всегда был подростком. Тот Борис не старел. А этот... его кожа была грубее, голос — ниже, а в плечах появилась та тяжелая, мужская усталость, которую не подделает ни одна галлюцинация.

«Значит, это правда?» — пульсировало в висках.

Уилл не считал себя торчком. Само это слово казалось ему чем-то из другого мира, чем-то грязным, из репортажей новостей. Он ведь мог не принимать неделями. Он знал свою норму. Он просто... корректировал реальность, когда она становилась слишком острой. Таблетки были его анестезией, а не господином.

— Ты зря... — выдохнул Уилл, пытаясь сфокусировать взгляд на кончике тлеющей сигареты Бориса. — Зря нагоняешь жути. Я знаю, что делаю. У меня не бывает отходняков, Борис. Я не такой, как ты был. Мы с ними... мы сработались.

Борис лишь коротко и зло хохотнул, не сводя с него глаз. Уиллу стало не по себе.

— Сработались? — Борис наклонился ближе, и его лицо заполнило весь мир Уилла. — Ты с ними в доле, что ли, художник? Контракт подписал кровью? Ты хоть понимаешь, какую кашу ты там заварил?

И тут Уилл осознал. Реальность ударила не словом, а физикой. Это не было привычным «плаванием» после дозы. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, заворочался холодный, склизкий ком. Желудок внезапно превратился в чужеродный объект, который пытался вытолкнуться наружу. Смесь дорогого односолодового виски, таблеток, которые категорически запрещалось мешать с алкоголем, и вчерашней травы создали в его организме ядовитый коктейль, решивший, что время вежливости закончилось. Лицо Уилла мгновенно покрылось испариной, став мертвенно-бледным, почти серым.

— Оу... — он судорожно схватился за горло, чувствуя, как первая волна тошноты подкатывает к самому корню языка.

— Приплыли, — констатировал Борис. В его голосе не было сочувствия — только суровая, почти хирургическая готовность.

Он не стал церемониться. Борис подхватил его под мышки, когда Уилл начал заваливаться набок, и одним рывком пересадил его поудобнее, зажимая его колени своими, чтобы тот не сполз на пол.

— Не вздумай закрывать глаза, — рявкнул Борис, и его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Уилла. — Смотри на меня. Ты намешал столько дерьма, что твой организм сейчас в панике.

Уилла выгнуло, он вцепился в предплечья Бориса, и сквозь туман паники ощутил, насколько эти руки реальны: жесткие, теплые, со шрамами и бьющимся пульсом под кожей.

— Борис... мне... — просипел Уилл, задыхаясь.

— Я знаю. Будет хреново. Очень хреново. Но я здесь, — Борис перехватил его за затылок, прижимая лоб Уилла к своему плечу. — Это твоя первая настоящая расплата за «легкость», художник. Добро пожаловать в реальный мир.

***

Ближайшие сорок восемь часов превратились в липкое, бесформенное месиво, где время не двигалось вперед, а сворачивалось кольцами. Уилл застрял в каком-то межуточном пространстве: он то проваливался в тяжелый, как сырая земля, сон, то выныривал из него от собственного крика или от того, что его тело снова выворачивало наизнанку.Студия плыла. Потолок то опускался до самой груди, сдавливая легкие, то улетал в бесконечную черноту.

Температура взлетела до сорока. Уиллу казалось, что он горит на медленном огне, и этот огонь пахнет скипидаром и застарелым потом. В те редкие моменты, когда он открывал глаза, он видел Бориса — или то, во что превратился Борис в его лихорадочном бреду. Тот казался огромной, костлявой тенью, которая вечно что-то шептала на непонятном языке, мешая английский с резким, обрывистым русским матом.

— Пей, — этот приказ повторялся снова и снова.

Борис действовал грубо, почти зло. Он приподнимал голову Уилла, бесцеремонно втискивая край чашки между его зубами.

— Пей, чертов художник, иначе ты просто высохнешь и рассыплешься.

Уилл пытался глотать, но вода казалась на вкус жидким металлом. Через пять минут всё шло обратно. Желудок, пустой и измученный, содрогался в судорогах, и Борис едва успевал подставлять таз, придерживая Уилла за мокрые от пота волосы. Его руки — горячие и тяжелые — были единственным, что удерживало Уилла от окончательного падения в бездну. Борис метался по мастерской, перерывая шкафы. Он нашел какие-то старые жаропонижающие, пытался растереть их в порошок и впихнуть в Уилла с ложки, но организм Уилла объявил тотальную забастовку.

— Да что же ты за дрянь такую жрал, — рычал Борис, вытирая лицо Уилла мокрым полотенцем. Его голос дрожал от какой-то яростной беспомощности. — Ты же сам себя отравил, идиот.

В какой-то из вечеров — или это была ночь? — Уиллу почудилось, что Борис плачет. Но, скорее всего, это были просто капли воды с полотенца. Борис сидел на полу, прислонившись головой к краю дивана, и его рука намертво сжимала запястье Уилла, будто он пытался передать ему свою жизненную силу через этот пульс.

— Не смей, — бормотал Борис в темноту, и его голос был похож на скрежет ножа по камню. — Не смей подыхать сейчас, когда я наконец тебя нашел. Я порталы через ад строил не для того, чтобы похоронить тебя в этой вонючей студии. Слышишь? Живи, сука. Просто живи.

Уилл слышал это как сквозь толстое стекло. Ему было страшно, больно и невыносимо стыдно, но в этом стыде была странная чистота. Всё, что он копил в себе годами — всю ложь Майку, все свои таблетки, всю свою ненависть к Борису — он сейчас буквально выплескивал из себя. Это была экзекуция. Это была чистка. На исходе вторых суток жар начал спадать, оставляя после себя звенящую, пустую слабость.