ГЛАВА 2 : ЛОМКА

Перед глазами все еще стояла та сцена пятилетней давности. Кухня в их общей квартире, холодный утренний свет и Майк — всклокоченный, в накинутом впопыхах пальто, с побелевшими от ярости и отчаяния костяшками пальцев.

— Ты обещал, что это будет последний раз!! — крик Майка до сих пор звенел в ушах Уилла. — Уилл, да что с тобой, я теряю тебя!

— Успокойся, умоляю. Это... — Уилл тогда не договорил. «Это помогает мне не слышать крики», «Это позволяет мне видеть его четче»? Любое объяснение звучало бы как приговор.

— Что «это»? — Майк швырнул на стол пустую упаковку из-под таблеток. — Господи, да лучше бы я остался с Оди.

Эта фраза тогда выжгла в Уилле всё живое. Майк просто хотел спастись. Он хотел вернуться в то время, когда всё было понятно, когда враги были снаружи, а не внутри собственного партнера.

Но где-то в глубине души, за слоями вины перед Майком, Уилл всегда знал страшную правду: будь у него выбор между спокойным светом Майка и разрушительным хаосом Бориса — он, не раздумывая, выбрал бы второго.

Борис бросил ради него в Вегасе, а Уилл из-за него подсел.

Всё началось с кошмаров. В них не было Истязателя Разума или Демогоргонов. В них был Борис, которого раз за разом рвало на куски в разломе, а Уилл стоял рядом, парализованный, и ничего не мог сделать.

Первый раз он забрел в какой-то вонючий переулок Нижнего Ист-Сайда после особенно страшного видения. Парень в капюшоне пихнул ему по дешевке какую-то дрянь, пообещав «сон без картинок».

Вместо этого Уилл поймал свой первый передоз и едва не захлебнулся собственной рвотой на грязном асфальте.

Позже он лгал себе, что таблетки помогают ему писать — мол, кисть ходит свободнее, а тени на холсте становятся глубже.

Борис сидел, расслабившись в кресле, и его взгляд блуждал по лицу Уилла с той самой смесью нежности и наглости, которая была у него в шестнадцать. Он не заметил. Для него Уилл был всё тем же «художником» — чистым, возвышенным существом, которое он когда-то оставил в безопасности, под присмотром надежного Майка.

Борис не видел расширенных зрачков. Он не заметил, как слегка подрагивает рука Уилла, когда тот подносит стакан к губам. Для человека, выросшего в наркотическом угаре Вегаса, Борис был на удивление слеп. Возможно, он просто слишком хотел верить, что хотя бы Уилл остался нетронутым той грязью, в которой он сам барахтался с детства.

А Уилл молчал. Слова застревали в горле, горькие и сухие, как те самые таблетки, что лежали в кармане его пальто. Он смотрел в темные, почти черные глаза Бориса и видел в них то, чего не заслуживал — восхищение.Борис считал себя монстром, который прошел через ад, чтобы спастись. Он не знал, что «спасенный» им мальчик сам добровольно вошел в этот ад через парадную дверь.

— Ты стал другим, — Борис нарушил тишину, его голос смягчился. — Более... резким. Но глаза те же.

Уилл сделал долгий глоток виски, чувствуя, как алкоголь смешивается с действием утренней дозы, создавая внутри обманчивое ощущение тепла. Ему хотелось рассмеяться Борису в лицо. Сказать: «Ты изучал физику десять лет, а не увидел самого простого — я гнию изнутри так же, как и ты когда-то».Но он не мог. Не сейчас, когда Борис только что воскрес из небытия.

— Я просто устал, Борис, — наконец выдавил Уилл, опуская глаза к стакану. — Слишком много всего произошло... Это выматывает.

— Знаю, — Борис кивнул, и на мгновение в его взгляде мелькнуло сочувствие. — Но теперь я здесь. И, клянусь, я больше не дам тебе повода для кошмаров.

Уилл едва заметно вздрогнул. Эти слова, сказанные с такой уверенностью, ударили его сильнее любой пощечины. Борис пришел, чтобы стать его опорой, не подозревая, что опора эта ставится на зыбучий песок.

Уилл почувствовал, как в кармане тяжело ощущается блистер с таблетками. Это была его единственная связь с Борисом все эти годы — та самая дрянь, что позволяла его видеть. И теперь, когда настоящий Борис сидел в метре от него, Уиллу было до тошноты страшно: а сможет ли он выносить его присутствие всухую? Без химической прослойки, защищающей его нервы от этого электричества?

— Расскажи еще про свои расчеты, — быстро сменил тему Уилл, лишь бы Борис не начал всматриваться в его лицо слишком пристально. — Как ты понял, где именно я буду?

Борис ухмыльнулся, явно довольный тем, что его «интеллектуальные подвиги» интересны Уиллу, и начал увлеченно рассказывать о флуктуациях пространства, не замечая, как Уилл потянулся за бутылкой, чтобы налить себе еще.

***

Нью-Йорк обрушивался на Бориса со всех сторон, но он шел сквозь толпу с таким видом, будто всё это — лишь декорации к фильму, который он уже смотрел. Уилл вел его по узким улочкам Гринвич-Виллидж, мимо витрин с первыми громоздкими плеерами и рекламных щитов, зазывавших на премьеры фильмов, которые Борис, вероятно, уже считал классикой.

Уилл шел чуть впереди, кутаясь в пальто. Под действием смеси алкоголя и «дряни» город казался ему чуть более размытым, углы зданий — мягче, а шум толпы — ритмичнее.

— Ты говоришь, ничего не поменялось? — Уилл обернулся к Борису, который с интересом рассматривал прохожего, увлеченно тыкающего в кнопки массивного телефона-раскладушки.

— Глобально — нет, — Борис усмехнулся, засунув руки в карманы куртки. — Люди всё так же пялятся в экраны, только позже они станут плоскими и тонкими, как листы бумаги. И в них будет вся жизнь. Музыка, порно, карты, переписки... Каждый будет носить в кармане целый мир, но при этом будет чувствовать себя еще более одиноким, чем мы с тобой сейчас.

Он остановился у входа в Центральный парк, глядя на голые ветви деревьев.

— Машины всё так же ездят на бензине, политики всё так же врут, а в Вегасе всё так же проигрывают жизни. Только всё стало... быстрее. Как будто кто-то нажал на кнопку перемотки. Знаешь, художник, я там, в будущем, иногда думал: «Какого черта я так рвусь назад?». Там ведь безопаснее. Медицина лучше, еда вкуснее. Но там не было этого привкуса.

— Какого? — тихо спросил Уилл.

— Привкуса того, что что-то великое еще может произойти, — Борис посмотрел на него в упор. — У вас тут еще есть надежда.

Они дошли до фонтана «Бетесда». Уилл сел на край каменного парапета, чувствуя, как внутри нарастает странная вибрация — действие химии начинало понемногу ослабевать, и мир возвращал свою колючую остроту. Ему срочно нужно было либо догнаться, либо уйти домой.

— Ты показываешь мне достопримечательности, как будто я турист, — Борис подошел ближе, заслоняя собой свет фонаря. — Но я ведь вижу, что ты не здесь. Ты всё время проверяешь карман пальто. Что там у тебя? Нож? Или боишься, что я украду твой кошелек?

Уилл замер. Его рука действительно машинально сжала блистер через ткань. Борис не знал про наркотики, он думал, что Уилл просто нервничает из-за его внезапного появления.

— Это просто... старая привычка, — выдохнул Уилл. — После Хоукинса ты всегда ждешь, что из-за угла выскочит что-то, от чего придется бежать.

— Бежать больше некуда, — Борис сел рядом, плечом к плечу, но не касаясь. — Я прошел через пространство-время не для того, чтобы ты бегал от меня по парку.

Уилл смотрел на свои ботинки и думал о том, что Борис пришел из будущего, где всё стало «быстрее и одиночественнее». Но он не знал, что Уилл уже создал свое собственное будущее — маленькое, стерильное, упакованное в маленькие капсулы, где одиночество было его единственным честным выбором.

— Пойдем назад, — попросил Уилл. — Мне... мне нужно в студию. Скоро стемнеет.

***

Дверь студии захлопнулась, отсекая гул Нью-Йорка, но для Уилла этот гул никуда не делся — он переместился внутрь черепной коробки. Виски, холодный воздух и резкое падение уровня химии в крови превратили мир в дребезжащую кинопленку.

— Плесни себе... на кухне... — бросил Уилл, не оборачиваясь. Голос прозвучал сипло, чужой даже для него самого.

Он не дождался ответа Бориса. Едва не споткнувшись о собственный мольберт, Уилл почти вбежал в ванную и запер дверь на защелку. Щелчок замка отозвался в висках молотом.

Уилл прислонился лбом к холодному кафелю. Его трясло. Это был не просто страх — это была физическая необходимость «выровнять» реальность, которая начала разъезжаться по швам. Настоящий Борис за дверью был слишком тяжелым, слишком громким, слишком живым. Его присутствие требовало от Уилла трезвости, которой у того не осталось.

Дрожащими пальцами он выудил из кармана блистер. Фольга поддалась с тихим, предательским треском. Одна. Вторая. Без воды, просто сглатывая горький порошок, царапающий горло.

— Давай же, — прошептал он, глядя в зеркало на свое бледное лицо с темными провалами глаз. — Просто убери это дребезжание. Просто дай мне еще пару часов покоя.

За дверью послышался звон стекла — Борис нашел бутылку. Потом послышались тяжелые шаги, скрип половиц. Борис обживал пространство, в которое его не звали десять лет, и от этого звука Уиллу хотелось забиться в щель между стеной и ванной.

— Художник! Ты там утонул? — голос Бориса донесся сквозь дверь, непринужденный, но с той самой ноткой проницательности, которая всегда заставляла Уилла чувствовать себя голым. — Я нашел твой бурбон. На вкус как дегтярное мыло, но пить можно!

Уилл судорожно выдохнул, чувствуя, как по телу начинает разливаться знакомое, липкое оцепенение. Края раковины перестали дрожать. Мир снова начал замедляться, становясь податливым и мягким, как непросохшее масло на холсте.

Он плеснул в лицо холодной водой, вытерся полотенцем и на секунду замер, прислушиваясь. Ему нужно было выйти и притвориться, что всё в порядке.

Притвориться перед человеком, который десять лет учил физику, чтобы обмануть само время, но всё еще не знал, что его главная победа — это всего лишь руина.

Уилл открыл дверь. Борис стоял прямо напротив, прислонившись к косяку с наполовину пустым стаканом. Он не пил. Он просто смотрел на Уилла, и в этом взгляде было что-то новое — тяжелое, изучающее молчание человека, который начал что-то подозревать.

— Заперся, — констатировал Борис, не меняя позы. — Ты всегда запираешься, когда тебе плохо, Уилл? Или только когда я рядом?

Борис не должен заметить, не должен.Уилл тянется к шкафчику под зеркалом, отодвигает пену для бритья и достает тонкий, вытянутый косяк.

— Покурим?

Борис смотрел на этот косяк так, словно Уилл протягивал ему не самокрутку, а детонатор от бомбы, заложенный под фундамент его многолетнего воздержания. Он не употреблял всё это время — ни грамма, ни затяжки. Его мозг должен был быть чистым, как линза телескопа, чтобы видеть те самые гребаные цифры, чтобы не сбиться с курса в лабиринтах уравнений.

Но сейчас, глядя на Уилла, Борис почувствовал, как его собственная броня дает трещину. Взгляд Уилла был лихорадочным, его губы были слегка приоткрыты, а в каждом жесте сквозило такое отчаяние, прикрытое предложением «расслабиться», что Борис ощутил знакомый укол в груди.

— По одной, если только, — прохрипел Борис, и его голос выдал его с потрохами. Это была не уступка, это было падение.

Они сели прямо на пол в ванной, спиной к холодной плитке, как когда-то в Хоукинсе, только теперь их тени были длиннее, а лица — старше. Борис чиркнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его шрам, делая его похожим на древний иероглиф.

Первая затяжка ударила Борису в голову кувалдой. После стольких лет абсолютной трезвости химия подействовала мгновенно. Стены ванной слегка качнулись, гул в ушах превратился в уютный шелест океанских волн.

— Хорошее дерьмо, — выдохнул Борис вместе с густым дымом, передавая косяк Уиллу. — В Вегасе такое называли «билетом в один конец».

Уилл затянулся глубоко, до боли в легких. Ему стало легче. Наконец-то это дребезжание внутри затихло, Борис перестал быть угрозой, став просто частью этого туманного, теплого интерьера.

— Знаешь, Борис... — Уилл прикрыл глаза, чувствуя, как его ведет. — Я ведь рисовал тебя. Не только на холстах. Я рисовал тебя на обратной стороне своих век. Каждый раз, когда закрывал глаза.

Борис повернул голову к нему. Его зрачки, и без того темные, теперь затопили всю радужку. Под действием травы его подозрительность притупилась, сменившись тяжелой, вязкой меланхолией.

— И как я там выглядел? — тихо спросил он. — Таким же старым ублюдком, как сейчас?

— Ты выглядел... как спасение, — Уилл горько усмехнулся, глядя на тлеющий огонек. — А спасение не может быть старым. Оно всегда вне времени.

Борис молча забрал у него косяк. Он смотрел на Уилла и видел, как тот расслабляется, как уходит напряжение из его плеч. Но где-то на задворках его затуманенного сознания всё еще мигала красная лампочка: «Что-то не так. Слишком быстро он успокоился. Слишком привычно он держит это в руках».

— Мы курили у тебя, помнишь? — Борис выпустил дым в потолок. — Ты тогда кашлял так, будто легкие выплюнешь. А теперь... теперь ты профи, художник. Когда ты успел стать таким профи?

Он задал этот вопрос лениво, почти небрежно, но под этой небрежностью скрывался стальной капкан. Борис, даже будучи накуренным, оставался Борисом — человеком, который чуял ложь за версту.

— Как думаешь, в чем смысл жизни, Борис?

Вопрос Уилла — классический, «обкуренный» и бесконечно глубокий — заставил его механизм, заточенный под формулы, на мгновение заклинить.

— Смысл жизни? — Борис хрипло хохотнул, и этот смех перешел в тихий кашель. — Ты нашел, у кого спросить, художник. У парня, который потратил десять лет, чтобы взломать замок на двери, которую сам же и захлопнул.

Он передал косяк Уиллу, его пальцы на секунду задержались на пальцах друга. Кожа была сухой и горячей.

— Знаешь, пока я торчал в Вегасе, я думал, что смысл в том, чтобы просто дожить до вечера и не сдохнуть в канаве. Потом, когда я начал считать... — Борис прикрыл глаза. — Мне казалось, что смысл в точке Б. В конечном результате. Вот я найду формулу, вот я проткну пространство, вот я увижу тебя — и всё, пазл сложится, небеса разверзнутся, ангелы споют.

Он снова открыл глаза, и теперь в них была только мутная, вязкая пустота.

— А сейчас я сижу здесь. С тобой. На полу в ванной.

Борис наклонился к Уиллу, обдавая его запахом травы и горького виски.

— Смысла нет, Уилл. Есть только расстояние. Расстояние между тем, кем ты был, и тем, кем ты стал.

Он вдруг протянул руку и коснулся щеки Уилла. Его ладонь была шершавой, тяжелой.

— Мой смысл был в том, чтобы вернуться. Твой... — Борис замолчал, всматриваясь в зрачки Уилла, которые под действием таблеток и травы превратились в бездонные колодцы. — Твой смысл, кажется, в том, чтобы не дать себе исчезнуть совсем. Ты как будто всё время пытаешься прозрачным стать, художник. Чтобы тебя никто не задел, чтобы не было больно.

Борис резко отстранился и забрал косяк, затягиваясь в последний раз до самого фильтра.

— Смысл жизни — это просто не быть одному, когда реальность начинает разваливаться. Всё остальное — физика. А физика, как выяснилось, та еще сука.

Уилл рассмеялся — сухим, ломким смехом, от которого в груди что-то болезненно натянулось, как старая струна. Он запустил руку в волосы, взъерошивая их тем же жестом, каким когда-то, в другой жизни, пытался отогнать липкий страх Изнанки, и посмотрел на Бориса сквозь сизый, слоистый дым.

— Как же я скучал по тебе, Павликовский.

Борис вздрогнул от звука собственной фамилии — этого грохочущего, славянского «Павликовский», которое в устах Уилла всегда звучало как некое заклинание или секретный пароль. Он медленно повернул голову, и в полумраке ванной его лицо, изрезанное тенями, казалось ликом со старой, потемневшей иконы, которую слишком долго держали в копоти дешевых притонов.

— Скучал? — Борис выдохнул дым, и его глаза, подернутые влажным блеском, сузились. — Ох, художник. Ты не скучал. Ты болел мной. Это как малярия. Кажется, что прошло, а потом — бац! — и тебя снова трясет в лихорадке среди ночи.

Он придвинулся ближе, и от него пахнуло всей той бездомной, кочевой жизнью, которую он притащил с собой: запахом пыльных дорог, крепкого табака и того самого неистребимого, животного тепла, которое всегда согревало Уилла в холодные ночи восемьдесят пятого.

— Я ведь видел тебя в своих снах, — прошептал Борис, и его акцент, за эти годы ставший еще более текучим и странным, обволакивал Уилла. — Ты стоял в поле маков, как в той книжке, и рисовал небо. А небо было черным, как дёготь. Я звал тебя, а ты не оборачивался. Ты всё время что-то закрашивал.

Уилл прикрыл глаза, поддаваясь этому касанию. Под действием таблеток и травы всё стало невыносимо острым и одновременно призрачным.

— Я закрашивал тебя, Борис, — признался Уилл, и его голос сорвался. — Я пытался закрасить твое отсутствие. Но холст всегда оказывался слишком тонким. Ты проступал сквозь любую краску.

Борис молчал, его пальцы слегка перебирали волосы Уилла на затылке. В этом молчании было больше понимания, чем во всех долгих разговорах с Майком за последние десять лет. Борис знал цену зависимости. Он знал, каково это — когда реальность настолько невыносима, что ты готов пробить в ней дыру, лишь бы не видеть того, что осталось от твоей души.

— Ну, теперь можешь отложить кисти, — наконец произнес Борис, и в его голосе прорезалась та самая старая, шальная нежность. — Оригинал вернулся. Подержанный, битый, со скрученным пробегом, но всё еще твой.

Он вдруг прижался своим лбом ко лбу Уилла.

— Мы — два несчастья, Уилл. Два гребаных недоразумения в этой аккуратной вселенной. Но, по крайней мере, мы теперь в одной комнате. Понял? В одной. Комнате.

— А ведь ты был моим первым парнем, Борис. — Уилл крутил в руках зажигалку — Первым, кого я поцеловал, первым, кого я хотел.. касаться..

Слова Уилла повисли в тяжелом, неподвижном воздухе ванной, словно осевшая пыль. Они были горькими и честными, как всё, что произносится в три часа утра под кайфом, когда все защитные барьеры смыты. Борис замер.

— Первым, — повторил Борис, пробуя это слово на вкус, точно оно было иностранным и труднопроизносимым.

Его голос стал глубже, в нем зазвучали те самые низкие, вибрирующие нотки, от которых у Уилла когда-то — целую вечность назад — подкашивались колени в полумраке комнаты.

— Ты всегда был таким серьезным, художник. Слишком много значения придавал этим вещам. «Первый», «единственный»...

Борис чуть отстранился, чтобы заглянуть Уиллу в лицо. В его глазах, затуманенных дымом, светилось что-то мучительное и жадное. Он смотрел на Уилла так, словно тот был бесценным полотном, которое он украл из музея и теперь, спустя десятилетия скитаний, наконец-то развернул в своем убежище.

— А я был идиотом, — выдохнул Борис, и его дыхание, пахнущее терпким табаком, коснулось губ Уилла. — Маленьким, озлобленным идиотом, который думал, что если я тебя коснусь, то испорчу. Оставлю на тебе свои грязные отпечатки. Ты был таким... светлым. Таким чистым. Я смотрел на тебя и ненавидел себя за то, что хочу затащить тебя в свою яму.

Он медленно, почти нерешительно, провел большим пальцем по нижней губе Уилла, очерчивая её контур с пугающей тщательностью.

— Ты хотел меня касаться? — Борис хрипло рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, только запоздалое осознание катастрофы. — Боже, Уилл. Если бы ты знал, сколько раз я представлял, как ломаю эту стену между нами. Но я боялся. Боялся, что если я начну, то уже не смогу остановиться, пока не выпью тебя досуха.

Борис подался вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. Его лоб снова уперся в лоб Уилла. Мир сузился до этого крошечного пятачка пространства на кафельном полу.

— Майк... он касался тебя правильно, да? — Борис прошептал это почти в самые губы Уилла. — Нежно. Аккуратно. Как будто ты из фарфора. А я... я не умею аккуратно. У меня внутри всё перекручено, художник. Ты же знаешь. Я — это сплошные острые углы.

Уилл почувствовал, как сердце колотится о ребра — тяжелый, неритмичный звук, заглушающий тиканье часов в комнате.

— Коснись меня сейчас, — выдохнул Уилл, и это была не просьба, а капитуляция. — Борис. Пожалуйста.

Борис замер, и на мгновение показалось, что он перестал дышать. В этой тишине, нарушаемой только гулом крови в ушах, Уилл видел каждую пору на его коже, каждую мелкую морщинку у глаз — следы времени, которое они провели врозь.

— Сейчас? — голос Бориса надломился, став похожим на хруст сухих веток. — Ты уверен, художник?

Но Уилл не отстранился. Напротив, он подался вперед, почти сталкиваясь с ним губами, чувствуя, как от Бориса исходит волна жара, перемешанная с запахом застарелого дыма и дорожной пыли. Это был запах его личного безумия, его единственного настоящего дома.

— Мне уже плевать, — прошептал Уилл.

Борис издал низкий, горловой звук — что-то среднее между стоном и рычанием — и наконец сдался. Его губы накрыли губы Уилла с такой сокрушительной, голодной силой, будто он пытался за один поцелуй компенсировать все десять лет пустоты. Это не было похоже на те поцелуи, что были у Уилла с Майком — выверенные, полные нежности и вины. Это было похоже на столкновение двух поездов.

Борис целовал его так, как дышал: жадно, неритмично, с привкусом виски и какой-то дикой, отчаянной нежности. Его руки, широкие и мозолистые, блуждали по лицу Уилла, сминая его кожу, зарываясь в волосы, притягивая всё ближе и ближе, пока между ними не осталось воздуха.

Уилл почувствовал, как его собственное тело, до этого казавшееся чужим и ватным от химии, вдруг вспыхнуло. Каждое касание Бориса прошивало его током, выжигая остатки наркотического тумана. Это было больно и прекрасно одновременно. Борис прижал его спиной к холодному кафелю стены, и этот контраст — ледяная плитка и обжигающие руки Павликовского — заставил Уилла всхлипнуть прямо ему в губы.

— Художник... — бормотал Борис между поцелуями, переходя на шею, кусая и тут же зализывая кожу. — Если бы ты знал... как я ненавидел каждую секунду без этого. Как я хотел вырвать себе сердце, чтобы оно перестало звать тебя.

Ночь в студии была не о нежности — она была о присвоении. О двух обломках, которые столкнулись на бешеной скорости спустя десять лет пустоты, с привкусом отчаяния, дешевого алкоголя и той неистовой, почти религиозной жажды, которая бывает только у людей, вернувшихся с того света.

Когда они вышли из ванной в полумрак комнаты, воздух казался густым, как непросохшее масло на холстах Уилла. Борис не умел быть аккуратным. Он не умел ухаживать или спрашивать разрешения. Он просто брал то, что считал своим по праву выстраданного возвращения.

Он толкнул Уилла на кровать, и старые пружины жалобно закричали под их весом.

— Посмотри на меня, — прорычал Борис, нависая сверху. Его лицо, освещенное лишь далеким неоном улицы, казалось маской из резких теней.

Его руки были повсюду. Борис касался Уилла так, будто хотел оставить на его коже клеймо, содрать этот слой «правильности», который нарос на нем за годы жизни в Нью-Йорке. Он кусал его плечи, шею, ключицы — метил свою территорию, доказывая реальности и самому себе, что Уилл здесь, под ним, из плоти и крови, а не просто очередной чертеж в его тетрадях.

Уилл плавился. Под действием травы и алкоголя его чувства были обострены до предела. Каждое прикосновение Бориса — грубое, нетерпеливое, жадное — ощущалось как электрический разряд. Он вцепился в спину Бориса, чувствуя под пальцами рельеф его шрамов, эту карту его личного ада, и это было лучше любой химии.

Это был хаос. Одежда, сорванная в спешке, тяжелое дыхание, переплетенные конечности. Борис целовал его так, будто пытался выпить его душу, выкрасть те десять лет, что Уилл провел без него. В его движениях не было ритма — только стихийная сила.

Уилл выл, зарываясь лицом в подушку, чтобы не кричать на весь дом. Это было невыносимо — чувствовать Бориса так глубоко, так реально. Это было больше, чем секс. Это было возвращение долга жизни. Уилл чувствовал, как его собственная личность, его страхи, его зависимость — всё это сгорает в огне, который принес с собой Павликовский.В какой-то момент, на самом пике, когда мир окончательно рассыпался на фракталы, Уилл видел в глазах Бориса свое собственное отражение — испуганное, разбитое, но впервые за десятилетия живое.

Потом, когда всё закончилось, они лежали, сплетясь в клубок, не в силах пошевелиться. Борис прижимал Уилла к себе с такой силой, что ребра ныли. От него пахло потом, дымом и чем-то неуловимо металлическим. Уилл лежал, уткнувшись носом в его плечо, и слушал, как бешено колотится сердце Бориса — тот самый метроном, который теперь будет отсчитывать его новую, опасную и совершенно безумную жизнь.

Они не говорили. Слова испортили бы этот момент абсолютной честности. Они просто засыпали в этой грязной студии, среди призраков прошлого, не зная, что утро принесет с собой самую страшную ломку в их жизни.