ГЛАВА 1 : РЕЗОНАНС СПУСТЯ ДЕСЯТИЛЕТИЯ

Нью-Йорк в 1995-м был шумным, грязным и живым. Уилл Байерс шел по Нижнему Ист-Сайду, полы его пальто хлопали на ветру. В сумке через плечо лежали эскизы для новой выставки. Он привык к ритму этого города, привык к тому, что на него не смотрят как на «мальчика-зомби» из Хоукинса.

Мимо бара «The Hole» пахло перегаром и дешевой едой.

— Эй! — крикнул кто-то из подворотни. Голос был наждачным, прокуренным. — Слышь, ты!

Уилл не прибавил шагу — в Нью-Йорке это только раззадоривает. Он обернулся. У стены стоял тощий торчок в грязной толстовке, его зрачки гуляли, как сумасшедшие.

— Я видел тебя вчера здесь, — прохрипел мужик, подходя ближе. — У тебя есть что-то? Мне нужно... ну, ты понял. Колеса, порох, что угодно.

— Мужик, отвали, — холодно ответил Уилл. Его голос за эти годы стал тверже. — Ты меня с кем-то перепутал.

— Не пизди мне! — торчок сорвался на визг и схватил Уилла за лацкан пальто. — У тебя такое же лицо! Я знаю, вы, ублюдки, всегда так шифруетесь...

Назревала драка. Уилл уже сжал кулак, готовясь защищаться, как вдруг из глубокой тени за углом вылетела фигура. Резко, бесшумно, как хищник.

— Тебе лучше уйти, — произнес голос, от которого у Уилла по спине пробежал ледяной разряд тока. Этот голос он не слышал десять лет, но узнал бы в аду.

— А то что?! — взвизгнул торчок, замахиваясь на незнакомца.

Удар был коротким и профессиональным. Мужчина отлетел к мусорным бакам, ударился головой и, растерянно бормоча ругательства, бросился наутек, спотыкаясь на ходу.

Тишина улицы Нью-Йорка вдруг стала вакуумной. Уилл стоял неподвижно, боясь дышать.

— Спасибо, — выдавил Уилл, поправляя пальто. Он всё еще не поднимал глаз, сердце колотилось где-то в горле. — Не стоило. Я бы справился.

Незнакомец сделал шаг в свет фонаря. На нем была поношенная кожаная куртка, лицо прорезали морщины, которых не было раньше. Но взгляд... этот язвительный, темный и бесконечно одинокий взгляд не изменился.

— Всё так же любишь ввязываться в неприятности, художник?

Уилл поднял голову. Постаревший, избитый жизнью, настоящий. Не Майк.

Борис.

Уилл застыл, чувствуя, как реальность вокруг него расслаивается, точно старый холст. Голоса мегаполиса, гул машин на Бродвее, сирены где-то вдали — всё это превратилось в белый шум. Остался только этот голос. Голос, который снился ему каждую чертову ночь первые пять лет после портала, пока он не заставил себя просто жить.

— Борис?.. — имя сорвалось с губ как выдох, едва слышно.

Борис стоял в паре метров, засунув руки в карманы куртки. Он выглядел старше, намного старше тех шестнадцати, какими Уилл его запомнил.

На его лице теперь была целая карта из шрамов и морщин, а в уголках глаз залегла глубокая усталость, которую не спрячешь ни за какой бравадой. Но это был он. Та же кривая ухмылка, те же непослушные кудри.

— Ты... ты должен быть в Вегасе. Ты должен быть... — Уилл запнулся, не в силах выговорить «мертв».

— Вегас — дыра, художник. Ты же знаешь, я никогда не любил задерживаться на одном месте, — Борис сделал шаг вперед, и в свете фонаря стало видно, что его кожаная куртка потерта до дыр, а пальцы слегка подрагивают. — И я не «должен» ничего. Никогда не был хорош в выполнении обязательств.

Они начали двигаться одновременно — медленно, почти опасливо, словно боясь, что прикосновение разрушит этот хрупкий морок. Борис подошел вплотную, обдавая Уилла запахом дешевого виски, старой кожи и того самого резкого табака.

Они синхронно выдохнули — тяжелый, рваный звук облегчения — и просто уткнулись лбами друг в друга. По-дружески. По-звериному. Как два израненных пса, которые нашли свою стаю спустя вечность скитаний.

Колючая щетина Бориса царапала лоб Уилла, и эта боль была самой реальной вещью во всем Нью-Йорке. Уилл зажмурился, чувствуя, как горячее дыхание Бориса согревает его лицо.

— Десять лет, сукин ты сын, — прошептал Уилл в воротник его куртки. — Десять лет тишины. Ты хоть понимаешь?.. Майк... он всё это время думал, что ты просто исчез. Что портал тебя расщепил.

При упоминании имени Майка лицо Бориса на мгновение дернулось, словно от зубной боли.

— Майк, — Борис выплюнул это имя с той же смесью пренебрежения и горечи, что и раньше. — Надеюсь, он оправдал мои ожидания? Надеюсь, он не превратился в скучного ублюдка в галстуке, который забывает целовать тебя по утрам?

Уилл промолчал. Он вспомнил Майка — Майка, который действительно старался. Который был рядом, когда Уиллу снились кошмары. Но который никогда, ни разу за все эти годы, не смог дать ему того ощущения «электричества», которое исходило от этого помятого жизнью торчка.

Борис отвел взгляд, рассматривая грязный асфальт.

— Нью-Йорк большой, Уилл. Легко затеряться. Но ты... ты чертовски заметный на своих афишах. Я увидел твое имя на галерее в Сохо неделю назад. Зашел посмотреть. Красиво рисуешь. Всё так же много теней, но теперь в них больше... смысла.

Он снова посмотрел на Уилла, и в этом взгляде не было прежней наглости. Было только горькое признание.

— Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Что я не зря тогда ушел.

Уилл кивнул, не в силах произнести ни слова. Горло перехватило. Все те тысячи вопросов, которые он задавал пустоте в течение десяти лет, сейчас выстроились в очередь, но самым важным было просто идти рядом. Слушать скрип подошв Бориса по тротуару и чувствовать, что мир снова обрел вес.

***

Борис шел чуть впереди, сутулясь, словно привык прятать лицо от встречного ветра или лишних глаз. Уилл следовал за ним, ловя боковым зрением его рваный силуэт, и каждый раз вздрагивал, когда Борис задевал плечом прохожих. Это было слишком реально для галлюцинации. Галлюцинации не пахнут так остро — табаком, дождем и чем-то металлическим.

Они зашли в «The Skylark» — крошечную забегаловку, которая работала до последнего клиента. Борис сразу направился к угловому столику, подальше от окна.

— Две порции виски. И не разбавляйте, я всё равно замечу, — бросил Борис подошедшему официанту, даже не глядя в меню.

Уилл сел напротив. Лампы над столом мигали, выхватывая резкие тени на лице Бориса. В этом свете он казался еще более изможденным.

— Значит, афиши в Сохо... — наконец выдавил Уилл, разглядывая свои руки. — Ты всё это время был здесь, в городе?

— Не всё, — Борис достал измятую пачку сигарет, вспомнил, что здесь не курят, и с досадой швырнул её на стол. — Я колесил. Пытался найти место, где не будет слышно этого чертового гула в голове. Но знаешь, в чем ирония, художник? Куда бы я ни приехал, я видел твои работы. В журналах, в газетах, на стенах. Ты стал знаменитым.

Борис поднял глаза, и Уилл увидел в них не зависть, а какую-то болезненную гордость.

— Ты спросил про Майка, — тихо произнес Уилл, и его голос в этой тишине прозвучал почти чужеродно. — Мы разошлись. Пять лет назад.

Борис, собиравшийся сделать глоток принесенного виски, замер. Стакан застыл у самых губ.

— Что? — он медленно поставил виски обратно. — Пять лет назад? Хочешь сказать, «мистер Совершенство» не справился? Я ушел, чтобы у тебя была нормальная жизнь, а он...

— Он не виноват, — перебил его Уилл. — Это было моё решение.

Борис долго молчал, рассматривая янтарную жидкость в стакане. Его лицо, до этого напряженное и злое, вдруг обмякло.

— Значит, мы оба всё проебали, — выдохнул он, и в этом не было торжества, только бесконечная усталость. — Десять лет, Уилл. Я думал, что хотя бы у тебя всё получилось.

Уилл сидел, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки побелели. В его мире, где грань между реальностью и Изнанкой когда-то была стерта, верить глазам было опасно.

Борис сидел напротив — слишком плотный, слишком материальный. Он потягивал виски, и звук того, как лед бьется о стенки стакана, казался Уиллу оглушительным.

Уилл смотрел на него и видел не Майка.

Когда-то, в восемьдесят пятом, это лицо было лишь болезненным напоминанием о друге, в которого он был безответно влюблен. Но сейчас, глядя на этого парня с изломанной судьбой, Уилл понимал: Майк тут ни при чем. Майк был правильным, Майк был надежным, Майк был светом. А Борис... Борис был тем самым штормом, в котором Уилл наконец-то смог дышать полной грудью.

Он никогда не признается в этом. По крайней мере, не сегодня, когда сердце готово выпрыгнуть из груди от страха, что Борис сейчас просто рассеется в воздухе, как дым от сигареты.

— Как... — голос Уилла сорвался, он откашлялся и попробовал снова. — Как ты сюда попал? Ты ведь ушел в разлом. Оди сказала... все думали...

Борис поставил стакан. Он посмотрел на Уилла своим этим фирменным взглядом — исподлобья, чуть насмешливо, но с какой-то новой, пугающей глубиной.

— Физику изучал, — бросил он, словно речь шла о покупке газеты.

Уилл моргнул. Он ожидал чего угодно: магии, вмешательства правительства, нового монстра, который выплюнул Бориса обратно в наш мир. Но только не этого.

— Физику? — переспросил Уилл. — Ты? Борис, ты в школе не мог запомнить, в каком году была Гражданская война.

— Ну, знаешь, когда у тебя в распоряжении десять лет, паранойя и навязчивая идея, мозг начинает работать по-другому, — Борис криво усмехнулся, и эта ухмылка на мгновение стерла с его лица морщины, возвращая того самого парня из Хоукинса. — Я вспомнил всё, что нес тот кудрявый пацан, твой друг. Про блоху и канат, про измерения, про энергию. Я годами таскался по библиотекам, воровал книги в университетских лавках. Знаешь, сколько нужно исписать тетрадей, чтобы понять, как проткнуть пространство в нужной точке, не имея под рукой супердевочки с телекинезом?

Он снова взял стакан, но пить не стал, просто смотрел на игру света в стекле.

— Я вычислял этот резонанс, Уилл. Я искал частоту. Твою частоту. И, кажется, я не ошибся в расчетах, раз ты сидишь здесь и смотришь на меня так, будто я пришел за твоей душой.

Уилл почувствовал, как по спине пробежал холод. Борис Павликовский — человек, который жил импульсами и зависимостями — подчинил себе самую сложную науку в мире только для того, чтобы найти дорогу обратно. Это не было похоже на «чудо». Это было похоже на одержимость, которая по масштабам превосходила всё, что Уилл когда-либо знал о любви.

Уилл спросил про Тео почти шепотом. Это было имя из той, другой жизни Бориса, о которой Уилл знал лишь обрывки — из лихорадочных рассказов в спальне, пропахшей винилом и страхом. Ему казалось, что Тео был единственным якорем, который мог удержать Бориса в его реальности.

Борис замер. Его взгляд, только что горевший фанатичным научным азартом, мгновенно потускнел, подернувшись пеплом. Он долго не отвечал, только медленно крутил стакан в руках, слушая, как скрежещут льдинки.

— Тео... — Борис выдохнул это имя вместе с остатками воздуха. — С Тео всё было сложно, художник.

Он сделал еще один глоток, на этот раз большой, почти жадный.

— Первые пару лет после возвращения я пытался. Правда пытался. Мы снова жили вместе, снова в том же ритме: Лас-Вегас, пустые бутылки, вечный поиск кайфа. Я даже думал, что смогу забыть всё, что случилось в Хоукинсе, как какой-то очень яркий трип. Но я уже не был тем Борисом. Поменял ты меня, художник.

Борис горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь Уилла.

— Тео видел, что я ухожу. Не ногами, а головой. Он бесился, орал, что я стал «скучным», что я смотрю в пространство чаще, чем на него. В итоге он просто не выдержал этой конкуренции с призраком и физикой. В один день он собрал свои шмотки и свалил. Сказал, что едет в Калифорнию искать «лучшую жизнь», где нет заумных книг и мрачных воспоминаний. Где он сейчас? Не знаю. И, честно говоря, мне всё равно.

Уилл почувствовал странный укол — не то жалости к Тео, не то ужаса перед тем, насколько Борис был готов пожертвовать всем ради своей цели.

— А остальное время? — тихо спросил Уилл. — Ты просто... был один?

— Один? — Борис вскинул брови. — Один я не был никогда. Со мной были формулы, Уилл. И чертежи. Я работал на стройках, в автомастерских, в портах — везде, где можно было украсть немного меди, инструментов или запчастей. Я жил в гаражах и подвалах. Каждую копейку, которую не проедал, я тратил на книги и детали. Люди думали, я собираю какую-то бомбу или вечный двигатель. А я собирал компас.

Он поставил стакан и впервые за вечер подался вперед, сокращая дистанцию, но всё еще не решаясь коснуться Уилла.

— Десять лет я был как гребаный радист в глубоком тылу, который ловит сигнал, зная, что ему никто не ответит. Я перестал употреблять, перестал пить по-черному — просто чтобы мозги не разжижились раньше, чем я найду нужную цифру. И знаешь, что было самым паршивым? Каждое утро просыпаться и понимать, что мне уже не шестнадцать. Что я старею, а ты там, за стеной реальности, возможно, уже давно забыл, как меня зовут.

Уилл смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается невыносимая, тягучая боль. Он представлял Бориса — этого гордого, шального парня — запертого в гараже с учебниками по квантовой механике, пробивающегося сквозь дебри науки, которую он ненавидел, ради человека, которого он едва знал несколько недель.

— Я не забыл, — выдохнул Уилл. — Я пытался, Борис. Клянусь, я пытался. Но у меня ничего не вышло.