ГЛАВА 4 : ЗАПИСКИ И УЛИКА

Дом Уилеров встретил Майка не тишиной, а тяжелым, густым ожиданием. Свет в гостиной горел слишком ярко, выхватывая из темноты каждую деталь: брошенную на диване газету отца, застывшую у окна фигуру матери. Когда Майк переступил порог, часы на стене издевательски пробили десять.— Десять часов, Майкл. — голос Теда Уилера был сухим, как пергамент. Он даже не встал с кресла, но его взгляд, направленный поверх очков, давил сильнее любого физического наказания. — Дастин позвонил полчаса назад. Хотел спросить, почему ты так и не пришел заниматься научным проектом.Мир внутри Майка на мгновение замер. Ложь, такая складная и надежная в его голове, рассыпалась в прах. Он стоял посреди прихожей, тяжело дыша, с грязными коленями и курткой, пахнущей ночным лесом и сыростью дома Байерсов.— Ты лгал нам два дня подряд. — Карен вышла из тени кухни. В её глазах не было злости, только глубокая, выматывающая тревога. — Где ты был, Майк? И не смей говорить про библиотеку.Майк сжал кулаки. В голове всё еще звучал надломленный голос Уилла и те страшные, невидимые тени, которые окружили его друга. Если он сейчас признается, если скажет, что пробирался к его окну, они заколотят его собственный мир. Они запретят ему даже думать о доме Байерсов.— Я просто гулял. — буркнул Майк, глядя в пол. — Мне нужно было подумать. О Гэндальфе. О... о сценарии для новой кампании.— Гэндальф не спасет тебя от домашнего ареста. — отрезал Тед, наконец поднимаясь. — Две недели. Никаких друзей, никакого подвала, никакой рации. Марш в свою комнату. И сдай передатчик. Сейчас же.Этот момент стал для Майка точкой невозврата. Когда он отдавал тяжелый черный корпус рации в руки отца, он чувствовал, будто у него вырывают сердце. Теперь он был отрезан. Никакого «Приема» в восемь вечера. Никакого голоса Уилла. Уилл решит, что Майк сдался. Что слова Лонни оказались правдой, и Майк просто ушел, когда стало слишком сложно.***Закрывшись в своей комнате, Майк не лег спать. Он мерил комнату шагами, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Взрослые думали, что они победили, отобрав у него пластмассовую коробку с антенной. Но они не понимали главного: Паладин не бросает своего Клирика, даже если у него отобрали меч.Он подошел к столу и начал лихорадочно рыться в ящиках. План созрел мгновенно. Если он не может говорить с Уиллом, он будет писать. Если он не может приехать на велосипеде открыто, он проберется через лес, минуя дороги.— Ты не один, Уилл. — прошептал Майк, вырывая лист из тетради. — Клянусь, ты не один.Его решимость вытащить друга из «заточения» — и физического, и того ужасного, эмоционального, куда его загнал отец — стала абсолютной. Майк больше не был просто мальчиком, нарушившим правила. Он был игроком, который решил обмануть саму Судьбу.***На следующее утро в школе всё стало только хуже. Майк чувствовал себя призраком. Он не выспался, его лицо всё еще зудело от крапивы, а в груди горела холодная ярость. На ланче Лукас и Дастин подсели к нему, их лица были полны подозрений.— Майк, ты пропустил вчерашний сбор. — начал Дастин, нервно перебирая картошку фри. — И ты не отвечал по рации. Моя мама сказала, что твоя мама сказала... в общем, что ты под арестом. Что происходит?— Ничего. — отрезал Майк, утыкаясь в учебник. — Просто предки взбесились.— Из-за чего? — Лукас прищурился, вглядываясь в красные пятна на щеке Майка. — Ты выглядишь так, будто продирался сквозь Лихолесье. Ты был у Уилла? Майк, мы договорились не рисковать, пока его мама на взводе! Почему ты пошел один?— Я сказал — ничего! — Майк захлопнул книгу с таким грохотом, что за соседними столами обернулись. — Оставьте меня в покое. Это не ваше дело.Дружба, которая всегда была их главной силой, внезапно дала трещину. Лукас выглядел оскорбленным, а Дастин — просто растерянным. Майк видел их недоумение, но не мог заговорить. Как объяснить им, что он защищает Уилла не от Демогоргона, а от слов его собственного отца? Как признаться в том, чего он сам еще не до конца понимал? Он чувствовал себя Паладином, чей щит треснул, а друзья начали казаться чужими. Один большой секрет воздвиг между ними стену, и Майк остался по ту сторону — в одиночестве.***Тем временем в доме Байерсов тишина стала осязаемой. Уилл почти не выходил из комнаты, боясь встретиться взглядом с матерью. Но настоящий ужас пришел позже, когда он случайно услышал еще один разговор. Джойс стояла у окна, её голос был полон отчаяния.— Лонни, нет! Ты не можешь просто приехать и забрать его! — кричала она в трубку. — Он болеет!Но на том конце провода решение уже было принято. Лонни собирался приехать в Хоукинс в эти выходные. Он был убежден, что Уиллу нужен «настоящий мужской лагерь», чтобы «выбить из него всю эту дурь и чувствительность». Тень отца нависла над домом, и Уилл понял: время истекает. Его хотели забрать из единственного места, где его понимали, туда, где он станет лишь объектом для «исправлений».***Вечером того же дня Майк, наплевав на арест, выбрался через окно своей комнаты. Он не мог вызвать Уилла по рации, но он должен был доставить весть. Он крался по самому краю леса, стараясь не выходить на открытое пространство.— Эй. — раздался тихий голос из темноты.Майк едва не подпрыгнул. Из тени сосен вышел Джонатан. Он держал в руках камеру, но не снимал. Он долго смотрел на Майка — взъерошенного, напуганного, но решительного.— Тебе нельзя здесь быть, Майк. — Мне плевать, — прошептал Майк, протягивая сложенный вчетверо листок бумаги. — Просто... передай это ему. Пожалуйста. У меня забрали рацию.Джонатан посмотрел на записку, потом на Майка. Он видел в этом мальчике ту же отчаянную преданность, которую сам чувствовал к брату. Он понимал, что Джойс будет в ярости, если узнает, что он потакает этим встречам, но он также видел, как Уилл увядает без связи с миром.— Хорошо. — Джонатан взял записку и спрятал её в карман куртки. — Я передам. Но если тебя поймают — я тебя не видел.Так Джонатан стал тайным курьером между двумя «крепостями». Весь следующий день он передавал записки: короткие фразы Майка о том, что он не сдастся, и тихие ответы Уилла. Это была опасная игра, и Джонатан чувствовал, что долго скрывать это от Джойс не получится — она слишком хорошо знала своих сыновей.***Поздно вечером, когда дом погрузился в тревожный сон, Уилл сидел за своим столом. Слова Майка в последней записке согревали его сильнее любого термоса. Он взял карандаш. Но в этот раз он не рисовал рыцарей в доспехах или магов в мантиях. Он рисовал Майка. Обычного Майка Уилера в его дурацкой полосатой куртке, с растрепанными волосами и серьезным взглядом. На рисунке Майк сидел рядом с ним, и они просто держались за руки. Это было так просто и одновременно так смело, что у Уилла перехватило дыхание.В этом рисунке не было магии. В нем была только правда — та самая «неправильность», о которой кричал отец, но которая для Уилла была самым правильным чувством на свете. Он спрятал рисунок под матрас, понимая, что это — самая опасная и самая важная улика в его жизни. Если мама найдет это, обратного пути не будет. Но сейчас этот листок бумаги был его единственным щитом против тени Лонни, которая с каждой минутой становилась всё ближе к Хоукинсу.