ГЛАВА 3 : ЭХО ЧУЖИХ СЛОВ

Хоукинс, Индиана. Среда, октябрь 1982 года.

Среда должна была стать днем «Звездных войн». Весь день Уилл пересчитывал минуты до восьми вечера, сжимая в кармане пижамы свинцового Паладина. Маленький холодный рыцарь был его якорем, единственной вещью, которая напоминала, что мир не ограничивается четырьмя стенами, пропитанными запахом лекарств. Но мир рухнул в пять часов, когда тени в коридоре стали длинными и колючими.Уилл шел на кухню за водой, стараясь не скрипеть половицами. Он замер у дверного проема, когда услышал резкий, надрывный голос матери. Джойс стояла спиной к нему, накручивая на палец телефонный провод, и её плечи содрогались так, будто она пыталась удержать на себе рушащееся небо. Она с кем-то спорила, и этот голос — хриплый, злой, доносящийся из трубки — Уилл узнал бы из тысячи.— ...он просто ребенок! — выкрикнула Джойс в трубку, и в её голосе послышался надрыв. — Ему одиннадцать, Лонни! Одиннадцать лет! Ты не имеешь права так о нем говорить!Отец. Лонни звонил редко, и каждый такой звонок оставлял после себя запах перегара, битого стекла и тяжелого, липкого стыда. Но то, что Уилл услышал дальше, обожгло его сильнее, чем вчерашняя крапива Майка. Громкая связь или просто ярость Лонни сделали его слова отчетливыми, они летели из трубки, как пули.— Что ты несешь? — кричала Джойс, переходя на шепот, полный ужаса. — Он не такой! Он просто чувствительный, он рисует, он любит своих друзей...— Он педик, Джойс! — Голос Лонни прогрохотал на всю кухню, грязный и тяжелый. — Признай это. Ты вырастила девчонку в штанах. Ты ужасная мать, если не видишь, как он на него смотрит. На этого своего дружка, на Уилера. Ты думаешь, это нормально? Это мерзко. Он позорит мою фамилию, и ты ему в этом потакаешь!Уилл не дослушал. Он не понимал точного, взрослого значения этого слова, но он чувствовал его смрад. Оно пахло чем-то сломанным, чем-то, что нужно выбросить на помойку. В его детском сознании это слово мгновенно связалось с теплом в груди, которое он чувствовал рядом с Майком, и это тепло вдруг стало казаться ему ядом. «Неправильный». «Мерзкий».Он не вернулся в свою комнату. Он побоялся, что мама увидит его лицо и поймет, что он всё слышал. Вместо этого он юркнул в узкую, темную кладовку в конце коридора, забитую старыми куртками, коробками из-под обуви и зимними сапогами. Уилл забился в самый дальний угол, спрятав голову в коленях. Там, в темноте, пахло пылью и старым брезентом. Он не просто плакал — он содрогался от беззвучного, удушающего рыдания, кусая свои костяшки, чтобы не закричать. Каждое слово отца прокручивалось в голове, как заевшая пластинка, превращая всё доброе и светлое в его жизни в нечто постыдное. Время потеряло счет. В доме стало тихо — Джойс, кажется, ушла на задний двор или заперлась в ванной. В восемь вечера тишину кладовки прорезал звук, от которого Уилл вздрогнул, как от удара.

Пш-ш-ш-т... Уилл? Прием. Я здесь. Я принес вторую часть. Прием.

Рация в его кармане ожила. Майк пришел. Он стоял там, внизу, верный своему слову, готовый рассказывать про далекие галактики.Пш-ш-ш-т... Уилл? Почему не отвечаешь? Повторяю, я на позиции. Уилл, это не смешно. Прием.Уилл зажал рот обеими руками. Голос Майка — такой родной, такой полный жизни — теперь причинял почти физическую боль. Ему казалось, что если он ответит, то Лонни окажется прав. Что если он заговорит с Майком, то совершит что-то ужасное.***Джонатан нашел его только через час. Старший брат вернулся с работы и сразу почувствовал, что в доме поселилось горе. Он увидел брошенный на пол стакан с водой, услышал тяжелую тишину в комнате брата и начал искать. Он нашел Уилла в кладовке — маленького, дрожащего, почти прозрачного от горя. Джонатан не стал задавать вопросов. Он просто сел на грязный пол рядом, притянул брата к себе и накрыл его своей курткой. Он слышал этот разговор матери с Лонни — вернее, он слышал такие разговоры годами. Он знал, какую выжженную землю оставляет после себя отец.А рация в кармане Уилла продолжала разрываться: — Уилл, пожалуйста! Ответь! Я вижу, что в комнате горит свет! Я никуда не уйду, слышишь? Я буду стоять здесь всю ночь! Прием!Джонатан достал рацию из кармана Уилла, посмотрел на мигающий красный огонек и снова на брата. Он видел, как Уилл зажмуривается при каждом звуке голоса Майка.— Он не уйдет, Уилл, — тихо сказал Джонатан. — Ты же его знаешь.В девять вечера, когда Майк уже должен был быть дома под страхом самого сурового наказания от Теда Уилера, Джонатан встал и помог Уиллу подняться. — Иди к окну. Просто посмотри на него.Уилл качал головой, его лицо было опухшим от слез. Но Джонатан мягко, настойчиво подтолкнул его к двери комнаты. Когда Уилл подошел к подоконнику и отодвинул занавеску, он увидел то, чего никак не ожидал. Майк не просто стоял. Он сидел прямо на сырой земле, прислонившись спиной к дереву, полностью проигнорировав колючую крапиву и холод. Его велосипед валялся рядом в грязи. Майк выглядел измученным. Он сжимал рацию обеими руками у самого лица, и в свете луны было видно, что его щеки блестят от слез. Он нарушил главное правило своей семьи. Он рискнул всем — доверием родителей, своей безопасностью, — просто потому что его друг не ответил на вызов.Уилл медленно, дрожащими пальцами нажал на кнопку: — Майк... Я здесь. Прием.Внизу Майк вскочил так резко, что едва не выронил рацию. Он подбежал почти к самой стене, задирая голову. — Уилл! Черт, Уилл! — его голос в рации сорвался на крик, полный облегчения и ярости. — Я думал, ты... я не знаю, что я думал! Я думал, тебе стало хуже! Почему ты не отвечал? Я звал тебя целый час! Мой отец, наверное, уже ищет ремень, но мне плевать! Почему ты молчал?Уилл посмотрел на Джонатана, который стоял в дверях комнаты, облокотившись о косяк. Старший брат смотрел на него с такой грустной, понимающей улыбкой, что Уиллу на мгновение стало легче дышать.— Я слышал папу, Майк, — прошептал Уилл в рацию, и его голос сорвался. — Он звонил маме. Он говорил... ужасные вещи. Обо мне. И о тебе.На той стороне воцарилась тишина. Майк замер под окном. Он был ребенком, но он не был дураком. Он знал, какой Лонни Байерс. Он знал, какие слова взрослые используют, чтобы ударить побольнее.— Уилл, — голос Майка вдруг стал очень тихим и невероятно серьезным. — Послушай меня. Твой папа... он ничего не знает. Он не знает нас. Он не знает, как мы сражались с Демогоргоном в подвале. Он не знает, как ты рисуешь. Он просто... он просто злой человек в телефонной трубке.Майк не уходил. Он подошел еще ближе, так что Уилл мог видеть его глаза. — Я не уйду, пока ты не пообещаешь мне одну вещь, — продолжал Майк. — Обещай, что не будешь его слушать. Он — босс-монстр, Уилл. А у боссов всегда самая мерзкая тактика. Они бьют туда, где больно. Но у тебя есть защита. У тебя есть Паладин. У тебя есть мы.Уилл прижал рацию к губам. Слова Лонни всё еще были там, в голове, но голос Майка — живой, дерзкий, пропитанный преданностью — медленно возводил вокруг него щит.— Майк, уже половина десятого, — всхлипнул Уилл. — Тебя убьют дома. Пожалуйста, уезжай.— Я уеду, только если ты скажешь, что мы увидимся завтра. В восемь. Ровно. И что ты выпьешь этот дурацкий шоколад из термоса, который я оставил на ветке. Обещаешь?Уилл посмотрел на Джонатана. Тот кивнул.— Обещаю, Майк. Ровно в восемь. Прием.— Вот и ладно, — Майк вытер лицо рукавом и наконец поднял свой велосипед. — И, Уилл? Команда без клирика не работает. Помни об этом. Конец связи.Майк еще несколько секунд смотрел на окно, прежде чем вскочить на велик и исчезнуть в ночной темноте Хоукинса. Уилл стоял у окна, пока звук шин не затих окончательно. Джонатан подошел сзади и положил руку брату на плечо.— Видишь? — тихо сказал он. — Майк не Лонни. Майк — это Майк. И это единственное, что имеет значение.В ту ночь Уилл спал, сжимая в руке свинцового Паладина. Слова отца всё еще эхом отзывались в углах комнаты. Теперь у них был противник, которого они обязаны победить.