Глава 37: Шок

Тишина, последовавшая за исповедью Шарлы, была иного качества. Прежняя, до её монолога, была напряжённой, густой, как смоль, полной невысказанных вопросов. Теперь же она стала пустой, безвоздушной, выжженной. Словно мощный взрыв выжег всё содержимое из замкнутого пространства, оставив после себя лишь вакуум, давящий на барабанные перепонки.

Белый пепел продолжал падать, беззвучно ложась на плечи, головы, на потухшие угли костра, приглушая и без того призрачные звуки. Он был похож на саван, медленно укутывающий не только землю, но и души собравшихся.

Это безмолвие длилось вечность. Никто не двигался. Они были статуями, застывшими в позах, которые застал их шок.

Первой сломалась Пик. Она не сказала ни слова, просто резко поднялась, отряхивая с колен пепел дрожащими руками, и быстрыми, неуверенными шагами скрылась в темноте, в направлении, куда ушёл Конни. Её уход был стремительным и красноречивым — её практичный ум, привыкший к чётким, пусть и жестоким, реалиям этого мира, не мог вместить абсурда услышанного.

Райнер наблюдал за её бегством, затем медленно, с трудом, будто его броня всё ещё тяготила его, поднял на Шарлу взгляд. В его глазах не было гнева. Было нечто худшее — полная потеря опоры. Вся его жизнь, его миссия, его чувство вины — всё это было частью великого конфликта между Марли и Парадизом. А теперь оказалось, что этот конфликт, эта трагедия — всего лишь сюжет для развлечения жителей какого-то непостижимого будущего. Он бессильно покачал головой и опустил взгляд, уставившись в свои огромные ладони, как будто видя в них впервые. Энни напротив, не проявляла никаких эмоций. Она сидела, поджав ноги, её холодные голубые глаза были прикованы к Шарле с отстранённым, почти клиническим интересом, как энтомолог рассматривает редкое насекомое.— Интересно, — её голос, резкий и чёткий, разрезал тишину, как лезвие. — В этой... «истории»... что стало со мной? Я получила то, что хотела? Вернулась к отцу?

Шарла, всё ещё сидевшая, обхватив себя за колени, вздрогнула. Этот вопрос был настолько эгоцентричным, настолько типичным для Энни, что он на мгновение вернул её в реальность.— Да, — прошептала она. — Ты вернулась. Твой отец... он ждал тебя.

На губах Энни дрогнула тень чего-то, что можно было принять за улыбку. Она кивнула, удовлетворённая, и откинулась назад, как будто получила всю необходимую информацию. Её мир сузился до её личных устремлений, и даже эта чудовищная правда не могла его поколебать.

И тут взорвался Жан.

Он не закричал. Его гнев был слишком глубоким, слишком ядовитым для крика. Он поднялся, и его движение было резким, полным такой сдерживаемой ярости, что казалось, воздух вокруг него затрещал.— Так, — его голос был низким, сиплым, будто пересыпанным битым стеклом. — Так, значит, вот как. — Он сделал шаг в сторону Шарлы. — Мы все... Марко... Саша... все, кто погиб... мы все были просто... куклами? Персонажами для твоего блядского развлечения?

— Нет! — попыталась возразить Шарла, но её голос был слабым, разбитым.

— НЕТ?! — это уже был рёв. Жан рванулся вперёд, и Армин едва успел вскочить и схватить его за грудки, удерживая на месте. — Ты сидела в своей безопасной комнатке, жрала попкорн и смотрела, как мы умираем! И ты смела... СМЕЛА приходить сюда! Смела называть себя нашей подругой! Смела есть наш хлеб и спать под нашим небом! Ты... ты вурдалак! Ты питалась нашей болью!

Каждое его слово било по Шарле, как молот. Она видела в его глазах не просто гнев, а отвращение. Глубокое, физиологическое отвращение к ней, как к чему-то нечистому, чужеродному.

— Жан, остановись, — тихо сказал Армин, но его собственное лицо было бледным как полотно, а руки дрожали.

— Остановись? — Жан язвительно рассмеялся, не отрывая горящего взгляда от Шарлы. — А почему я должен? Она же знала! Она знала про Марко! Знала про Сашу! Могла ли она их спасти? Скажи, ты, читательница нашей ебаной жизни! Могла ли ты спасти Марко?!

Шарла закрыла лицо руками, но не могла закрыть уши. Его слова вонзались в неё, в самое сердце её вины.— Я... я была слишком слаба... я только попала сюда... я не могла...

— НЕ МОГЛА ИЛИ НЕ ХОТЕЛА? — заорал он. — Может, тебе было интересно посмотреть, как всё будет по-настоящему? Получить острые ощущения?

Это была самая страшная из всех возможных интерпретаций, и она попала в самую точку. Шарла содрогнулась, её тело снова затряслось в беззвучных рыданиях.

— Всё, — раздался новый голос. Твёрдый, как гранит, и холодный, как лёд.

Все взгляды, включая Жана, повернулись к Леви. Он стоял, опираясь на костыль, который кто-то для него смастерил. Его единственный глаз, сияющий в темноте, обвёл всех присутствующих.— Криками и обвинениями ты не воскресишь мёртвых, Жан. И не изменишь прошлого.

— Но, капитан... — начал Жан, но Леви резко оборвал его.

— Заткнись. — Его голос не повысился, но в нём была такая сила, что Жан мгновенно умолк, стиснув зубы. Леви перевёл взгляд на Шарлу. — Ты сказала, что знала о моём ранении. И подготовила план. Так?

Шарла, всё ещё плача, кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Значит, несколько человек из моего отряда сейчас живы благодаря тебе. — Он сказал это просто, как констатацию факта. — И дирижабль с людьми уцелел. И Жан не размазан по стенке Титаном-Молотом. — Он сделал паузу, давая этим фактам осесть в сознании всех. — Ты — чудовищная ложь, пришедшая к нам из кошмарного сна. Но твои действия, какими бы мотивами они ни руководствовались, спасли конкретные жизни здесь и сейчас. Это тоже факт.

Логика Леви была безжалостной и очищающей, как удар сквозь туман истерики. Он не оправдывал её. Он просто отделял её сущность от её поступков.

И тогда заговорил Армин. Он отпустил Жана и медленно подошёл к Шарле, опускаясь на корточки перед ней, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было измождённым, но в глазах горел огонь познания, столкнувшегося с невозможным.

— Шарла, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Этот мир... для тебя... он был предопределён? Как в книге? С финалом, который нельзя изменить?

Это был вопрос, который мучил его больше всего. Вопрос о свободе воли.

Шарла, с трудом сглотнув, покачала головой.— Я... я не знаю. Когда я попала сюда, всё стало... реальным. Мои действия что-то меняли. Пусть мелочи. Но меняли. Эрен... в Потоке... он сказал, что видел все варианты, и мой был одним из них. Что всё уже предопределено. Но я... я не знаю, Армин. Я не знаю, была ли у нас свобода, или мы все просто играли свои роли.

Армин закрыл глаза, и на его лице отразилась интенсивная внутренняя борьба. Идея о том, что вся его жизнь, все его решения могли быть запрограммированы, была для него, человека разума, хуже смерти.

— Но ты осталась, — тихо сказал он, открывая глаза. — Ты могла попытаться спрятаться, переждать, просто выжить. Но ты пошла в кадетский корпус. Ты выбрала Разведкорпус. Ты сражалась с нами. И ты рассказала нам правду. Эти решения... они чувствуются... настоящими.

В его словах не было прощения. Была попытка понять. Попытка найти в этом хаосе крупицу смысла.

Внезапно из темноты вернулся Конни. Его лицо было размытым от слёз, но в глазах стояла какая-то новая, странная решимость. Он подошёл прямо к Шарле, игнорируя всех остальных.

— Ты... — его голос дрожал. — Ты знала мою маму? Ту, что стала титаном? В твоём... в твоём сериале. Она... она стала нормальной? Хоть в конце?

Вот оно. Вопрос, который волновал его больше всего на свете. Не глобальные теории, не философия, а судьба его матери.

Шарла, встретившись с его взглядом, полным детской надежды, почувствовала, как по её лицу снова текут слёзы.— Да, Конни, — прошептала она. — Все титаны... они стали снова людьми. В конце. Твоя мама... она вернулась к тебе.

Конни зажмурился, и по его лицу потекли новые слёзы, но на этот раз — слёзы облегчения. Он кивнул, коротко, резко, словно получив самое важное в жизни подтверждение, развернулся и снова ушёл в ночь, чтобы переварить это один.

И наконец, Микаса. Она всё это время молчала. Она наблюдала, слушала, и её лицо постепенно теряло ледяную маску, сменяясь выражением глубокой, невыразимой печали. Она медленно подняла свой алый шарф и посмотрела на него, как будто видя в нём впервые. Потом её взгляд упал на Шарлу.

— Он... — голос Микасы был тихим, но абсолютно ясным. — Эрен. Он был счастлив? Хоть когда-нибудь? В той версии, что ты знала?

И этот вопрос, самый простой и самый пронзительный из всех, окончательно разбил сердце Шарлы. В нём не было обвинения. Была лишь тоска по тому, кого она любила.

— Нет, — честно ответила Шарла, глядя на неё. — Он не был счастлив. Никогда. С того дня в Шиганшине... он нёс слишком большую тяжесть. Но он любил тебя, Микаса. Это была единственная правда в его жизни, которая никогда не менялась.

Микаса опустила голову, прижимая шарф к лицу. Её плечи слегка задрожали. Но это не были рыдания. Это было тихое прощание с призраком, чей образ теперь был навсегда искажён этой новой, ужасающей правдой.

Шок начал рассеиваться, как туман под утренним солнцем. Его место занимало нечто иное — сложная, мучительная смесь гнева, боли, недоумения, отчаяния и... семян понимания. Они не простили её. Как можно простить такую чудовищную правду? Но крик Жана уже не висел в воздухе единственной реакцией.

Они были разобщены, ранены по-новому, неслыханному образом. Но они всё ещё были здесь. Вместе. А перед ними лежала выжженная земля, на которой предстояло строить что-то новое. И теперь им приходилось делать это, неся в себе знание, что они — не просто выжившие в войне. Они были персонажами, обретшими плоть и кровь, и им предстояло жить с этой странной, невыносимой свободой.