Глава 25: Стена одиночества

Тишина в казарме была иной, чем в дирижабле. Там она была оглушительной, взрывоопасной, пронзенной эхом одного-единственного признания. Здесь же она была густой, вязкой и безжизненной, как болотная топь. Она впитывала в себя каждый звук — скрип половицы, отдаленные голоса со двора, шорох собственной одежды — и превращала их в часть общего гнетущего фона.

Шарла сидела на своей койке, спиной к дверям, и смотрела в запыленное окно. За ним медленно садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона. Цвет крови. Она видела, как по двору, опираясь на костыль, шел какой-то кадет. Как двое других несли ящик с пайками. Жизнь, противная и упрямая, продолжалась. А она чувствовала себя вырванной из ее потока и заброшенной на пустынный берег.

Дверь скрипнула. Шарла не обернулась. Она знала, что это не Армин — он стучал бы легонько, с почтительной осторожностью. Не Леви — тот вошел бы бесшумно, как призрак. И уж точно не Жан или Конни.

— Шарла? — это был голос Микасы. Низкий, ровный, но сегодня в нем слышалась неуверенная, чуть заметная трещинка.

Шарла не ответила. Она просто сжала пальцы на коленях так, что кости побелели.

Шаги приблизились. Микаса остановилась в паре метров от нее, не решаясь подойти ближе.

— Принесли еду, — сказала она после паузы. — Ты должна поесть.

«Должна». Слово, которое потеряло для Шарлы всякий смысл. Что она еще должна? Должна была предупредить? Должна была молчать? Должна была умереть вместо Саши? Ни одно из этих «должен» не имело теперь никакого значения.

— Спасибо, — прошептала она, не оборачиваясь. Голос был хриплым, чужим.

Она чувствовала на себе взгляд Микасы. Тяжелый, изучающий. Не обвиняющий, как у Жана, и не растерянный, как у Конни. Скорее... понимающий. И от этого становилось еще больнее. Потому что Микаса не могла понять. Никто не мог.

— Жан и Конни... — начала Микаса, но запнулась, подбирая слова. — Им нужно время. Они не...

— Они правы, — перебила ее Шарла, и голос ее наконец сорвался, зазвучав с горькой, почти истерической ноткой. — Они абсолютно правы, Микаса. Я знала. Я видела это. И я ничего не сделала. Я заслуживаю их ненависти.

Она наконец повернулась. Микаса стояла, застывшая, как всегда, но в ее темных глазах плескалась настоящая, живая боль. Боль от потери Саши. И, возможно, недоумение от поведения Шарлы.

— Как? — спросила Микаса просто. Один-единственный вопрос, который висел в воздухе с того самого момента.

Шарла смотрела на нее, и внутри все сжималось. Она могла бы сказать правду сейчас. Всю, до последней запятой. «Я из другого мира. Ваши жизни — это сюжет моего любимого аниме. Я плакала, когда умерла Саша, сидя перед монитором и жуя чипсы». Но слова застряли в горле комом грязи и стыда.

— Я... видела сны, — выдавила она наконец, отводя взгляд. Самая жалкая, самая беспомощная ложь. Но другого у нее не было. Не сейчас. — Страшные сны. Я видела, как все мы умираем. По-разному. Я видела смерть Саши. Я думала... я надеялась, что это просто кошмары.

Микаса молчала. Она не была Армином, чтобы выстраивать логические цепочки. Она не была Эрвином, чтобы видеть тактическую выгоду. Она слушала сердцем. И, должно быть, ее сердце подсказывало ей, что это не вся правда. Но она кивнула. Медленно, почти незаметно.

— Кошки иногда тоже видят дурные сны, — тихо сказала она. — Они шипят на пустой угол.

Это было настолько неожиданно, настолько по-микасински, что у Шарлы на мгновение перехватило дыхание.

— Я принесу тебе поесть, — повторила Микаса и, развернувшись, вышла так же бесшумно, как и вошла.

Она оставила на тумбочке у койки миску с похлебкой. Парок от нее поднимался в воздух, но Шарлу от него тошнило. Запах еды теперь навсегда ассоциировался с Сашей. С ее радостным хихиканьем, с ее вечным голодом, с банкой консервов, катящейся по полу.

Одиночество, которое накрыло ее после ухода Микасы, было еще более невыносимым. Оно было физическим, осязаемым. Как будто ее заключили в стеклянный колпак. Она видела мир снаружи — слышала отдаленные команды, лай собак, скрип колес повозки, — но ни один звук не мог пробиться сквозь толщу ее отчуждения.

Она вспомнила первые дни в лагере беженцев. Тогда она тоже была одна. Чужая. Но тогда у нее была цель — выжить, слиться с толпой, добраться до кадетского корпуса. Была надежда, что однажды она найдет способ вернуться. Или, на худой конец, как-то использовать свое знание во благо.

Теперь надежды не было. Было только знание. Знание того, что будет дальше. Объявление Эрена. Резня. Финальная битва. И смерть. Смерть еще многих. И она была обречена быть живым свидетелем, ходячим мавзолеем, в котором были похоронены все их будущие гробы.

Она поднялась с койки и подошла к окну. Двор опустел. Багровый закат сменился синеватой мглой сумерек. Где-то там были они — Армин, который пытался собрать в голове пазл ее странностей; Жан, который, наверное, проклинал ее имя; Конни, чье горе теперь усугублялось предательством; Леви, который наверняка уже доложил Эрвину о ее истерике.

Она поймала свое отражение в стекле. Бледное, исхудавшее лицо с огромными глазами, в которых плескалась пустота. «Шарлотта из будущего». «Шарла из Разведкорпуса». Кто она теперь? Первая была лжецом. Вторая — предателем.

Она провела пальцем по холодному стеклу. Стена. Всегда стена. Сначала стены Марии, Розы и Сины. Потом стена молчания, которую она возвела вокруг себя. А теперь — невидимая, но самая прочная стена одиночества, которую она построила собственным признанием.

Она отвернулась от окна. Ей некуда было идти. Не с кем говорить. Ее тайна, которую она так бережно хранила, превратилась в ядовитый туман, отравляющий все вокруг. И она дышала им полной грудью, задыхаясь и кашляя, но не в силах вырваться.

Она осталась стоять послед комнаты, в наступающих сумерках, не включая свет. Просто стояла, прислушиваясь к звукам жизни, которая кипела за ее дверью, но больше не имела к ней никакого отношения. Она была призраком. Призраком, обремененным знанием будущего, и самым беспомощным созданием во всем этом мире.

Снаружи донеслись сдержанные голоса. Она узнала низкий баритон Жана и более мягкий, но сейчас напряженный голос Конни. Они о чем-то спорили. Потом голоса стихли, и послышались удаляющиеся шаги.

Они даже заходить не стали.

Шарла медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Холод от каменных плит проникал сквозь ткань униформы, но она почти не чувствовала его. Внутри нее была куда более пронзительная стужа.

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыло лицо Саши. Не искаженное болью, а счастливое, улыбающееся, с полным ртом еды и огоньками озорства в глазах. Таким оно и должно было остаться в памяти. Таким оно и осталось у всех. А у нее... у нее к этому воспоминанию теперь навсегда был приклеен шлейф из крови, пороха и собственного бессильного крика: «Я ЗНАЛА!»

Она прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить навязчивые звуки — хлопок двери, щелчок курка, сухой выстрел, предсмертный вздох. Но они звучали не снаружи. Они звучали у нее в голове. И становились только громче.

Стена одиночества росла, смыкаясь над ней, как ледяная гробница. И в этой гробнице не было ничего, кроме тяжести ее знания и всепоглощающего, немого чувства вины.