Глава 26: Прозрение Леви

Следующие дни превратились для Шарлы в одно сплошное, размытое полотно. Она выполняла свои обязанности с механической точностью призрака. Чистила снаряжение, являлась на построения, ела ровно столько, чтобы не упасть в голодный обморок. Но ее присутствие было чистой формальностью. Она не слышала приказов, пока ее имя не произносили дважды или трижды. Не встречалась ни с чьим взглядом. Отвечала односложно, если отвечала вообще.

Стена, возведенная вокруг нее, стала не просто метафорой. Она была физическим барьером, который отталкивал любые попытки сближения. Жан и Конни открыто ее игнорировали, их лица каменели при ее появлении. Армин пытался заговорить пару раз, но, встретив стеклянный, ничего не выражающий взгляд, отступал, его умные глаза полнились непрочитанной тревогой. Даже Микаса, чье молчаливое сочувствие было единственным лучом в этом аду, не могла пробиться сквозь броню ее отчуждения.

Именно в это время капитан Леви начал наблюдать.

Он всегда был наблюдателем. В подземелье, чтобы выжить, нужно было замечать каждую мелочь: сдвинутый камень, тень в переулке, дрожание века у оппонента. В Разведкорпусе этот навык отточился до бритвенной остроты. Он читал людей, как раскрытые книги: страх новичка перед первым вылетом, скрытую трусость матерого ветерана, тлеющую искру бунта в глазах идеалиста.

Шарла же была для него книгой на неизвестном языке. С самого начала в ней было что-то не то. Не просто страх — он видел его у всех. Не неуверенность. А какая-то отстраненность, будто она смотрела на происходящее сквозь мутное стекло. И при этом — вспышки странной, необъяснимой осведомленности. То точное предупреждение Самке-Титану, которое спасло его отряд. То инстинктивное изменение курса, избежавшее засады.

И вот теперь — этот срыв. Этот крик души над телом Браус.

«Я знала».

Большинство списали это на шок, на истерику, на попытку рациональной, но травмированной психики найти виноватого в собственной случайной выживаемости. Мол, «я чувствовала неладное, и вот случилось самое страшное, значит, я это предвидела». Такой защитный механизм.

Но Леви думал иначе. Он видел ее глаза в тот момент. В них не было истерии. В них было отчаяние, да. Но также — ужасающая, леденящая уверенность. Уверность человека, который не предугадал, а узнал. Который увидел развязку пьесы, которую все остальные играли впервые.

Он наблюдал за ней теперь, когда она думала, что ее никто не видит. В столовой, где она сидела в самом углу, спиной ко всем, и ее спина была напряжена, как струна. На плацу, где ее взгляд, казалось, смотрит сквозь тренирующихся кадетов, куда-то вдаль, в какое-то невидимое другим будущее.

Именно на плацу он поймал ключ к разгадке.

Шел очередной тренировочный день. Отрабатывали маневры уклонения от макетов титанов на тросах. Инструктор, бывалый ветеран, кричал команды.

— Группа «А» — разворот на девяносто вправо, имитация атаки на шею! Группа «Б» — прикрытие!

Кадеты, включая Шарлу, выполнили маневр. Все, кроме одного парня из группы «Б», который замешкался на долю секунды. Макет, пусть и бутафорский, прошел в опасной близости от его ног. Никакой реальной угрозы не было, но инцидент был.

Инструктор взорвался. Он был известен своим вспыльчивым характером.

— Эй, салага! — заорал он, подлетая к провинившемуся. — Ты где был? В пятой точке? Из-за такой вот расхлябанности твои товарищи сейчас бы лишились ног! Или головы! Ты что, никогда не слушал разборы прошлых миссий?

И тут Леви, стоявший в тени казармы, увидел это.

Шарла, находившаяся рядом, при этих словах инстинктивно, почти незаметно вздрогнула. Ее плечи сжались, а взгляд, обычно пустой, на мгновение метнулся в сторону орущего инструктора. И в ее глазах промелькнуло нечто такое, что заставило Леви выпрямиться.

Это была не просто понятная нервозность от разноса. Это было нечто гораздо более глубокое и странное. В ее взгляде читалось... знакомое раздражение. Словно она слышала эту тираду уже много раз. Словно она устала от нее. Словно это был заезженный патефон, который она была вынуждена слушать снова и снова.

Это был не страх перед будущим. Это была усталость от повторения.

Мысль, отдаленная и безумная, начала обретать форму в его холодном, практичном уме. Он отбросил мистику. Он не верил в провидцев и ясновидящих. Он верил в факты, в закономерности, в информацию.

А что, если ее знание — не дар, а груз? Не видение будущего, а... память?

Он вспомнил ее реакцию на гибель Саши. Это был не ужас перед внезапной, неожиданной смертью. Это был ужас человека, который ждал этого. Который знал, что этот выстрел прозвучит, и отчаянно надеялся, что в этот раз все будет иначе. Ее крик «Я знала!» был не хвастовством, не попыткой привлечь внимание. Это был крик души, сломленной тщетностью. Крик того, кто безуспешно пытался изменить неизменное.

Он представил это. Каково это — идти по пути, по которому ты уже шел. Видеть знакомые вехи. Знать, где на тропе лежат мины. И знать, что ты не можешь свернуть, не можешь предупредить, не можешь остановить товарища, который сделает роковой шаг. Не потому что не хочешь, а потому что не можешь. Потому что любая попытка уже была, и она провалилась. Потому что ты застрял в петле, в бесконечном повторении одного и того же кошмара.

Ее страх — это не страх перед неизвестностью. Это ужас от предопределенности. От осознания, что все уже случилось, и ты лишь актер, заученно произносящий свои реплики.

Это объясняло все. Ее странную осведомленность — она просто помнила эти ситуации. Ее отстраненность — это была психологическая защита от травмы вечного «дежавю». Ее попытки вмешаться, как с Самкой-Титаном — отчаянные попытки разорвать петлю. И ее окончательный срыв — осознание, что петлю разорвать невозможно.

Леви не был человеком сентиментальным. Его не интересовала философская подоплека или психологическая травма Шарлы. Его интересовали практические выводы.

Если она не предвидит, а вспоминает, значит, у нее в голове — полная карта всех будущих событий. Тактический актив невероятной ценности. Карта, написанная кровью их прошлых — или будущих? — поражений.

Он видел, как она закончила упражнение и пошла с плацу, ее фигура казалась такой же хрупкой и беззащитной, как всегда. Но теперь он смотрел на нее иначе. Она была не истеричкой, не провидицей. Она была живым архивом. Ходячей могилой, в которой были похоронены их будущие потери.

Он повернулся и направился в кабинет Эрвина. Надо было обсудить это с командором. Подход к Шарле должен был измениться. Ее нельзя было жалеть или осуждать. Ее нужно было использовать. Как используют карту, или шифровальную книгу, или любое другое оружие.

Ее знание могло стоить тысяч жизней. И Леви был готов выжать из этого знания все до последней капли. Даже если для этого пришлось бы сломать ее окончательно.

Он шел по коридору, и его лицо оставалось бесстрастным. Но внутри холодный, безжалостный мотор его разума работал на полную мощность. Он нашел ответ. И этот ответ был куда страшнее, чем любая мистическая тайна.

Шарла не смотрела в будущее. Она была заложницей прошлого, которое для всех остальных еще не наступило. И Леви собирался вскрыть эту тюрьму ее памяти, чтобы добыть оттуда ключ к победе. Или, по крайней мере, к выживанию.