Глава 24: Крик души

Воздух в дирижабле был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из запаха пота, пороха, крови и немытых тел, смешанных в одну удушливую субстанцию. Казалось, даже дышать им было больно. Мы летели над пылающим Либеро, и каждый вдох обжигал легкие, напоминая о том аде, что мы оставили позади.

Шарла сидела, прислонившись к холодному металлическому борту, и смотрела в пустоту. Ее пальцы судорожно сжимали и разжимали складки грязной униформы. Внутри нее все было выжжено дотла. Ярость, что пылала в ней во время боя, сменилась леденящей, пронизывающей до костей пустотой. Она сделала это. Они выжили. Они заполучили дирижабль, обезвредили вражеских титанов, спасли своих. Но эта победа не принесла ни капли облегчения. Только тяжелое, свинцовое предчувствие, сидевшее в самом сердце, как заноза.

Она знала эту сцену. Знала до мельчайших деталей. Тихий, напряженный момент перед бурей. Смех.

Ее взгляд сам собой, против ее воли, пополз к дальнему углу, где, прижав к животу трофей — полупустой рюкзак какого-то маралийского солдата, сидела Саша. Ее глаза, всегда такие живые и добрые, сейчас светились детской радостью. Она что-то шептала Конни, и ее плечи слегка вздрагивали от сдерживаемого смеха.

Нет, — мысленно простонала Шарла. Только не это. Пусть это будет хоть в чем-то другим. Пусть я ошибаюсь.

Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от неминуемого. Но образы из другой жизни, из мерцающего экрана ее старого ноутбука, навалились на нее с новой силой. Яркие, как вспышки молнии. Пустота в глазах Конни. Искаженное болью лицо Нифля. И... кровь. Алая, горячая кровь, пропитывающая зеленый плащ.

— Эй, Браус! — раздался голос Нифля, прерывая тягостное молчание. Он смотрел на Сашу с легкой укоризной, но в его глазах читалась отеческая нежность. — Хватит рыться в чужом имуществе.

Саша повернулась к нему, и ее лицо озарила такая широкая, такая беззаботная улыбка, что у Шарлы заныло сердце.

— Ничего! Я потом верну! — весело парировала она, и снова захихикала, прижимая рюкзак к груди. — Там было столько еды! Настоящий сыр! И колбаса!

Шарла сглотнула комок в горле. Каждое слово было ударом молотка по натянутой струне ее нервов. Она знала следующую реплику. Знала, что скажет Нифль.

— Ты ведь только что объелась, — его голос прозвучал именно так, как она боялась. Слегка устало, с долей снисхождения.

И тогда Саша произнесла это. Фразу, которая в том, другом мире, стала легендой. Эпитафией. Шуткой, обернувшейся реквиемом.

— Я просто хочу скорее вернуться домой и всем рассказать... — она сделала театральную паузу, ее глаза блестели озорством, — ...что я не виновата!

Смех. Тихий, счастливый смех. Он прозвучал, как похоронный колокол.

Время для Шарлы замедлилось, превратилось в тягучую, плотную массу. Она видела, как Саша счастливо улыбается. Видела, как уголки губ Конни поползли вверх в ответ. Видела, как Нифль качает головой, но и он не может сдержать улыбки.

И она знала, что сейчас произойдет. Сейчас дверь в хвостовой части откроется. Раздастся хлопок. И этот смех умрет. Навсегда.

Нет. НЕТ. Не может быть. Не должно.

Ее тело напряглось, как струна. Она не думала, не рассчитывала. Инстинкт самосохранения, тот самый, что заставил ее когда-то в Шиганшине притвориться сиротой, теперь кричал только об одном: «Останови это!»

Она рванулась с места. Ее движения были резкими, неуклюжими. Она не знала, что будет делать. Закричит? Оттолкнет Сашу? Закроет ее своим телом?

— Саш... — только и успела она выдохнуть.

Щелчок замка. Скрип петли.

Дверь открылась.

На пороге, шатаясь, стояла девочка. Маленькая, испуганная, в поношенном платье. В ее руках, дрожащих от страха или от холода, был пистолет. Дуло, черное и бездонное, смотрело прямо в их сторону.

Шарла застыла в полушаге. Ее мозг, отравленный знанием, пронзила единственная, оглушительная мысль: «Это не титан. Это ребенок. Просто ребенок. Ее зовут... ее зовут...» Имя выскользнуло из памяти, растворилось в панике.

Все произошло за секунду. Меньше.

Габриэль, один из солдат, поднялся, чтобы успокоить девочку.

Щелчок взведенного курка прозвучал громче, чем любой взрыв.

Выстрел.

Резкий, сухой, ни с чем не сравнимый звук.

Он не был громким. Но он навсегда врезался в память Шарле, в каждого, кто его слышал.

Счастливая улыбка на лице Саши не успела померкнуть. Она лишь дрогнула, сменилась выражением глубочайшего, неподдельного удивления. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то в пространство перед собой, не видя ничего.

— А?.. — только и успела она выдохнуть.

И затем, медленно, словно в дурном сне, ее мощное, тренированное тело начало оседать. Она не упала, а именно осела, сползая по металлической стенке на пол. На ее униформе, чуть ниже ключицы, проступило маленькое, почти аккуратное алое пятно. Оно быстро расползалось, превращаясь в уродливый цветок смерти.

— САША! — крик Конни был полон такого животного ужаса, что Шарлу передернуло.

Все вокруг взорвалось движением. Кто-то бросился к девочке с пистолетом, кто-то — к Саше. Поднялся гвалт, крики, суета.

Но Шарла не двигалась. Она стояла, вкопанная в пол, и смотрела на Сашу. Смотрела на то, как угасает свет в ее глазах. Как ее рука разжимается, и из ослабевших пальцев выкатывается банка консервов, с глухим стуком катясь по полу.

Она видела это. Она ВИДЕЛА. Не на экране. Не в рисунке. Вживую. Прямо перед собой. И это было в тысячу раз ужаснее, чем любое, самое детализированное воспоминание.

Нифль, опытный медик, уже был рядом, пытаясь оказать помощь, но по его лицу, искаженному отчаянием, было ясно — все бесполезно. Пуля попала в артерию.

— Держись, Браус! Держись! — причитал он, его голос дрожал.

Шарла чувствовала каждый вздох, каждый стон. Чувствовала запах крови, который теперь затмил все остальные запахи. Он был сладковатым и металлическим. Он был запахом ее беспомощности.

Внутри нее что-то оборвалось. Та самая струна, что была натянута все эти месяцы, годы, с самого вонючего переулка Шиганшины, лопнула с оглушительным треском. Стена, за которой она прятала свой ужас, свою вину, свое знание, рассыпалась в прах.

Она не помнила, как ее ноги понесли ее вперед. Не помнила, как оттолкнула застывшего в ступоре Жана. Она упала на колени рядом с Сашей. Ее тело тряслось в конвульсиях беззвучного плача.

Саша еще дышала. Ее взгляд, уже мутный и невидящий, блуждал по потолку. Губы шептали что-то неслышное.

— Нет... нет... нет... — твердила Шарла, хватая ее холоднеющую руку. — Ты не виновата... Слышишь? Ты не виновата...

И тогда это случилось. Волна отчаяния, горя и невыносимой, жгучей вины накрыла ее с такой силой, что она уже не могла дышать. Она подняла голову, глядя на окружающих, но не видя их. Ее глаза были полы слез, а в горле стоял ком, мешавший кричать.

Но крик нашел выход.

— Я ЗНАЛА!

Тишина, воцарившаяся после ее слов, была оглушительной. Габриэль, только что обезвредивший девочку, замер. Нифль прекратил свои бесплодные попытки. Конни, рыдавший у плеча Саши, поднял на Шарлу заплаканное лицо. Жан, стоявший рядом, остолбенел.

— Я... я знала... — повторила она, уже тише, но каждое слово было отточенным лезвием. Оно резало воздух, резало слух, резало саму реальность. — Я знала, что это случится...

Она смотрела на них, не видя, ее взгляд был обращен внутрь себя, в тот ад, что она носила в голове все это время.

— Я все знала... — ее голос сорвался на шепот, полный надрыва. — И я ничего не сделала... Я ничего не могла сделать...

Жан сделал шаг вперед. Его лицо, обычно такое язвительное и живое, сейчас было бледным и неверующим.

— Что... что ты несешь, Шарла? — его голос был хриплым. — Что ты знала?

Она не ответила. Она просто сидела на коленях в луже Сашиной крови и смотрела на него пустыми глазами. В них читалось такое отчаяние и такая вселенская усталость, что даже у Жана, готового взорваться от гнева, дрогнуло сердце.

Конни смотрел на нее, и в его глазах медленно угасал детский блеск, сменяясь чем-то холодным и чужим.

— Ты знала, что ее убьют? — прошептал он. — И молчала?

Шарла закрыла лицо руками. Ее плечи тряслись. Теперь все было кончено. Ее тайна, ее крест, ее проклятие — все вырвалось наружу в самый неподходящий, в самый ужасный момент. И не было ей за это прощения. Ни от них, ни от себя самой.

Она слышала, как последний, едва слышный выдох вырвался из груди Саши. Слышала, как Нифль тихо выругался и отполз в сторону, сраженный горем.

Тишина в дирижабле снова стала абсолютной. Но теперь это была тишина, полная недосказанности, подозрений и леденящего душу ужаса. Они выиграли битву. Они выжили. Но в этот момент, глядя на сломанную фигурку Шарлы и на тело их погибшей подруги, никто из них не чувствовал себя победителем.

А Шарла сидела на коленях, в липкой, быстро темнеющей луже, и понимала, что только что потеряла не только Сашу. Она потеряла все, что у нее было. Доверие. Дружбу. И последние крохи надежды на то, что однажды все может быть хорошо.

Ее бремя, наконец, стало видимым для всех. И оно оказалось таким же тяжелым и смертоносным, как и удар Титана.