Глава 22: Немая сцена

Воздух в Либеро, спустя дни после их разведывательной вылазки, снова был густым, но теперь не от праздничного веселья, а от ожидания. Оно висело над толпой, собравшейся на центральной площади, — тяжелое, липкое, электризующее. Шарла стояла, зажатая со всех сторон телами, и чувствовала, как это ожидание прожигает ее насквозь, словно раскаленная игла.

Они были здесь снова. Вместе со всеми. С Леви, Эрвином, Ханджи, со всеми выжившими из Разведкорпуса. Они стояли, притворяясь просто группой элдийцев-поселенцев, пришедших послушать выступление посла из страны врага. Ее руки были холодны, несмотря на теплый день. Она сжимала и разжимала пальцы, пытаясь вернуть в них чувствительность, но они оставались одеревеневшими, чужими.

Она знала. Боже, она знала каждую секунду того, что должно произойти.

Знание было не просто мыслью в голове. Оно было физическим грузом, впившимся в позвоночник, тяжестью в желудке, ледяным комом в груди. Оно поднималось по горлу кислым привкусом, и она сглатывала, пытаясь протолкнуть его обратно.

«Сейчас, — думала она, и ее взгляд метнулся к высокой трибуне, еще пустой. — Сейчас он должен выйти».

Она видела лица вокруг. Любопытные. Настороженные. Враждебные. Элдийцы Либеро, смотревшие на пришлых «островных дьяволов» с ненавистью и страхом. И свои, ее товарищи, пытавшиеся скрыть напряжение под масками безразличия. Жан нервно теребил край своего плаща. Конни вглядывался в толпу, пытаясь определить угрозы. Микаса стояла недвижимо, как статуя, но ее глаза, скрытые в тени капюшона, сканировали пространство с убийственной концентрацией.

Армин стоял рядом с Шарлой. Он не смотрел на нее, но она чувствовала его внимание, как тепло от раскаленного предмета. Он ждал. Ждал не столько начала речи, сколько ее реакции. Он стал сейсмографом ее души, улавливая малейшие толчки под спокойной поверхностью.

И тогда он появился.

Не как разъяренный титан. Не как яростный мститель. А как молодой человек в белом костюме, с аккуратно подстриженными волосами. Он вышел на трибуну медленно, уверенно. Его лицо было бледным и невыразительным, словно маской.

Эрен.

Толпа загудела. Кто-то крикнул ругательство. Кто-то, наоборот, смотрел с любопытством. Шарла услышала, как Ханджи, притворяясь восторженной туристкой, прошептала Эрвину:— Смотри, какой серьезный. Интересно, о чем он будет говорить?

Шарла сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была слабым, но желанным противовесом тому, что происходило у нее внутри. Она знала. Она знала каждое слово. Каждую паузу. Каждую интонацию, с которой он их произнесет.

Он подошел к микрофону. Установилась тревожная тишина.

«Сначала он посмотрит поверх голов, — пронеслось в голове Шарлы. — Сделает небольшую паузу. Скажет...»

— Моя имя... — голос Эрена был ровным, без эмоций, и он разнесся над площадью, заставляя вздрогнуть даже самых скептически настроенных, — ... Эрен Йегер.

Точно. Слово в слово. Шарла закрыла глаза на секунду, но веки были подобны экрану, на который проецировались кадры из ее памяти. Не памяти этой жизни, а той, другой. Она видела субтитры. Слышала голос японского сэйю. Видела анимацию его безжизненных губ.

Она открыла глаза. Он говорил. О том, что элдийцы за стенами не являются врагами. О том, что они такие же жертвы. Ее взгляд упал на лицо пожилого мужчины рядом. Сначала оно было искажено гримасой презрения, но постепенно начало менять выражение. Недоумение. Сомнение. Эрен говорил логично, убедительно. Он говорил правду. Ту самую правду, которую они сами не так давно узнали в подвале Гриши.

И Шарла чувствовала себя величайшей предательницей.

Она стояла здесь, среди своих товарищей, которые слушали, затаив дыхание, может быть, впервые видя в Эрене не просто солдата, а лидера, говорящего то, что нужно. А она... она знала, что это — лишь прелюдия. Закуска перед главным блюдом из ужаса.

— Он... говорит правильные вещи, — тихо, больше для себя, прошептал Конни. — Как будто... он на нашей стороне.

«Нет, — кричало внутри Шарлы. — Он ни на чьей стороне. Он по ту сторону добра и зла. Он по ту сторону всего».

Она видела, как Армин кивнул, его умный мозг уже анализировал каждую фразу, выстраивая стратегию, основанную на этом новом, «мирном» образе Эрена. Он не знал, что это — ловушка. Ловушка, в которую они все уже попали.

И тогда наступил тот самый момент. Пауза. Эрен опустил голову, а потом поднял взгляд. И его глаза... его глаза были не глазами человека. В них была пустота бездны. Пустота Paths.

— Но я... — его голос дрогнул, но не от волнения, а от чего-то иного, от могущества, которое уже текло в его жилах, — ... я не согласен.

Толпа замерла. Шарла почувствовала, как по спине у нее пробежал ледяной мурашек. Она знала, что будет дальше. Слово в слово.

— Я не согласен с тем, что мы должны ждать. Ждать, пока нас уничтожат. Пока наши дома сравняют с землей. Пока наших друзей...

Он сделал еще одну паузу. Его взгляд скользнул по их группе, и на мгновение показалось, что он смотрит прямо на Шарлу. Будто он знал, что она знает. Будто он играл с ней в эту ужасную игру.

«... наших друзей растопчут, как червей».

Вот оно. Фраза. Та самая. Шарла услышала, как кто-то рядом с ней резко вдохнул. Возможно, это был Саша... Нет. Саши не было. Саша была мертва. И ее смерть тоже была частью этого проклятого сценария.

Она видела, как мышцы на спине Леви напряглись, как будто он готовился к прыжку. Эрвин стоял неподвижно, но его единственная рука была сжата в кулак. Они чувствовали. Чуяли приближение бури.

А Эрен продолжал. Его речь накалялась. Он говорил о свободе. О праве на жизнь. О том, что они заберут свою свободу силой. И каждый его слог был молотом, вбивающим гвоздь в крышку гроба миллионов.

Шарла не могла дышать. Она слышала его слова за секунду до того, как он их произносил. Ее губы беззвучно шевелились, повторяя их. Это было невыносимо. Она была соучастником. Не активным, не тем, кто планирует, а тем, кто знает и молчит. Ее знание делало ее сообщником в этом акте величайшего террора.

И тогда наступил финал. Апогей. Кульминация, которую она ждала с самого начала.

Эрен поднял руку. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль, ярость и решимость.

— Если кто-то попытается отнять нашу свободу... — его голос гремел, заполняя все пространство, — ... МЫ ОТНИМЕМ ИХ!

Толпа ахнула. Кто-то закричал. Кто-то попытался броситься вперед. Но было поздно.

Шарла знала, что будет дальше. Удар. Свет. Жар.

Она не видела, как он кусает свою руку. Она уже зажмурилась, пригнулась, подчиняясь инстинкту, который диктовало не настоящее, а память о будущем. Она услышала оглушительный хлопок, почувствовала ослепительную вспышку света даже сквозь закрытые веки, а затем — волну чудовищного жара, которая опалила ей лицо и заставила закашляться.

Открыв глаза, она увидела хаос. Но не хаос неожиданности, а хаос ожидания. Она знала, что люди будут разбегаться, кричать, что здания рухнут. Она знала, что с неба посыплются обломки. Она видела, как ее товарищи, ошеломленные, пытались сориентироваться, схватить оружие.

А она просто стояла. В эпицентре ада, который она предвидела. Она была немой сценой в этом спектакле ужаса. Актрисой, которая знала финал пьесы и не могла ничего изменить.

Ее взгляд нашел Эрена. Вернее, то, что от него осталось — огромный скелет титана, парящий в небе, подобно божеству возмездия. И в этот момент она почувствовала не ненависть. Не страх. А леденящее душу понимание.

Он был не монстром. Он был трагедией. Трагедией, которую она когда-то смотрела по субботам, закусывая попкорном. Трагедией, которую кто-то придумал, написал, нарисовал.

И она, Шарлотта из другого мира, была единственным человеком во всей этой вселенной, кто понимал истинный масштаб этой сцены. Она была зрителем, которого заставили выйти на сцену. И теперь ей приходилось играть свою роль, зная, что занавес в конце упадет на горы трупов и море огня.

Она чувствовала себя предателем. Предателем по отношению к своим друзьям, которым не сказала всю правду. Предателем по отношению к этим людям в Либеро, чью смерть она предвидела и приняла как данность. Предателем по отношению к самой себе, к той девушке, которая когда-то плакала, глядя на экран, и думала: «Какой же ужас, я бы не выдержала».

А сейчас она это видела. И она выдерживала. И в этом был самый страшный грех.

Рука грубо схватила ее за плечо. Леви. Его лицо было покрыто пылью, глаза сужены.— Шевелись! — его голос был резким, как удар хлыста. — Или ты решила здесь сгореть?

Она позволила ему толкнуть себя вперед, в сторону укрытия. Ее ноги двигались автоматически. Она была куклой. Марионеткой, которая знала все движения танца смерти, но не имела сил порвать нитки.

Она оглянулась на последний раз. На горящий город. На испуганные лица. На парящего в небе Исполина.

И она поняла, что ее молчание было самым громким криком, который никто, кроме нее, не услышал. Она была немой сценой в гремящем адском спектакле. И этот спектакль только начинался.