Эхо белых стен

​Сцена 1: Возвращение в Отель.

​Портал захлопнулся с тяжелым, вибрирующим гулом, окончательно отсекая невыносимое сияние Рая. В холле Отеля Хазбин воцарилась гробовая, липкая тишина. Чарли стояла неподвижно, её пальцы всё еще мелко дрожали от бессильного гнева на Лют. Вэгги сжимала свое копье так сильно, что костяшки пальцев побелели, а взгляд был прикован к полу.​— Эффи... — тихий, надтреснутый голос Чарли разрезал тишину. Она хотела подойти, положить руку на плечо, сказать, что всё это ложь.​Но Эффи не ответила. Её лицо превратилось в серую, неподвижную маску. Она не стала кричать, не стала швырять мебель или проклинать Серу. С каким-то пугающим, механическим спокойствием она прошла мимо Люцифера, который замер с кружкой чая, не решаясь задать вопрос. Звук захлопнувшейся двери её комнаты на втором этаже прозвучал как финальный удар молота, закрывающий крышку гроба.

​Воспоминания: Цена гордыни и петля из красок.

​Эффи рухнула на кровать, даже не снимая обуви. В комнате было темно, и эта густая, адская темнота вдруг начала оживать, вытягивая на свет образы, которые она пыталась похоронить в глубине сознания все эти полгода.

​1943 год. Австралия. Жара, запах сухой травы, пыль дорог и внезапная, оглушительная темнота. Ей было всего тридцать пять — возраст, когда кисть в руках кажется продолжением нервов, когда амбиции зашкаливают, а мир кажется холстом, который нужно покорить. Она умерла быстро, почти не заметив перехода. И когда она впервые открыла глаза в Раю, её восторгу не было предела. После тягот войны, после страха и лишений сороковых, Рай казался вечным праздником. Ослепительное лето, идеальные люди, музыка, от которой хотелось плакать от счастья... Первые годы она была образцовой душой. Она искренне верила, что это награда за всё, что она пережила.

​Но прошло семьдесят лет.

​Бесконечные, одинаковые «улыбашки», приторная вежливость ангелов и стерильная радость, в которой нет места ни капле грусти, начали душить её. Эффи было не просто скучно — ей было тесно. Её творческая натура требовала драмы, контрастов, огня. Обладая способностью материализовать всё, что она рисовала, она поначалу была полезной: украшала стены залов сложными узорами, создавала цветы, которые никогда не вяли. Но вскоре ей захотелось чего-то большего. Ей захотелось власти.​Она начала менять правила этой золотой клетки. Хочешь, чтобы я украсила твой дом? Сделай то, что я скажу. Поклонись мне. Признай мой дар величайшим. В её работах начала проступать тьма: она стала рисовать жутких существ с ломаными телами, которые пугали мирных жителей. Эффи устроила свой собственный «подиум», где заставляла моделей одеваться вульгарно, вызывающе, ломая все священные каноны чистоты. Она ходила среди них, задрав подбородок, глядя на всех — и даже на серафимов — свысока. Гордыня и жадность до внимания стали её новой кожей.​Жалобы сыпались на стол Серы горами. Сера долго терпела, списывая всё на «бунтарский дух творца», но после того, как Эффи открыто проявила неуважение к самой главе Небес, её судьба была решена.​Её бросили в темницу Рая. У неё отобрали кисть. Для Эффи это было хуже любой пытки.

​Семь лет.

Семь долгих лет в четырех абсолютно белых стенах. Без единого звука, без единой живой души, без красок. В этой стерильной пустоте фантазии Эффи начали гнить. Когда у творца отнимают возможность созидать, он начинает разрушать себя изнутри. Она сходила с ума в этой тишине, рисуя воображаемые картины на пустых стенах собственными ногтями.​За день до официального выхода из темницы ей вернули кисть — как награду за «покорность». Ангелы думали, что сломали её, что она исправилась. Они не знали, что внутри Эффи больше не осталось ничего, кроме выжженной пустыни и ненависти к самой себе.​В ту последнюю ночь в Раю она поняла: она не хочет возвращаться к этой «хорошей» жизни. Она не сможет снова натянуть маску и улыбаться тем, кто держал её в клетке. Она была слишком грешной, слишком «грязной» для Рая, но и жить здесь вечной белой вороной под надзором она больше не могла.​Она взяла кисть. Рука не дрожала. Она нарисовала на потолке прочную пеньковую веревку и простой деревянный стул. Она не хотела больше быть частью этого фальшивого мира. Она выбрала конец.​Пробуждение в крови.​Когда она снова открыла глаза, вместо белого потолка было багровое, тяжелое небо Ада. Запах гари, вопли грешников, скрежет металла. Шок был таким сильным, что она едва не лишилась чувств. Всё, что она слышала об этом месте — про убийц, воров и вечные муки — оказалось реальностью. Она дрожала от страха и прижимая к груди свою кисть.​Она ненавидела Рай за то, что он её раздавил, но она до смерти боялась Ада. Все эти полгода в Отеле она жила мечтой о том, что её падение было ошибкой. Она хотела обратно в безопасность, туда, где нет преступников, где свет... Но сегодня Сера официально вынесла приговор. Пути назад нет.​Настоящее время​Эффи свернулась калачиком на кровати, до боли сжимая подушку. Теперь масок не было. Весь её «агро-режим», её крики, её ярость — всё это было лишь броней, под которой пряталась та самая сломленная женщина, которая когда-то предпочла петлю вечному свету.​— Я заслужила это... — прошептала она в подушку, и её голос утонул в темноте комнаты.​За дверью послышались тихие, осторожные шаги. Люцифер, сам знающий вкус падения, прислонился к косяку с той стороны.— Знаешь, — тихо произнес он. — В Раю тебя судили за то, что ты была собой. Но здесь, Эффи... здесь твои рисунки — это единственное, что по-настоящему реально. Ты не ошибка. Ты просто слишком живая для мертвых Небес.​Эффи закрыла глаза. По щеке скатилась одинокая слеза, исчезая в ткани. Впервые за долгое время она не чувствовала себя просто «грешницей». Она чувствовала, что, возможно, в этом грязном, опасном Аду она наконец-то сможет нарисовать то, что действительно хочет. Без цензуры. Без страха. Без белых стен.​В эту ночь Эффи не снились кошмары. Ей снился чистый холст, который ждал её первой линии.