ГЛАВА 11: : ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Я перечитывал письмо раз за разом, не веря собственным глазам. Казалось, что буквы плывут и выстраиваются в какой-то бред, который мне просто чудится. Сердце колотилось в горле, сухо и больно, а ладони мгновенно стали влажными, пачкая тонкую бумагу.

«Привет, малый. Ты меня забыл? Почему от тебя ни одного письма? Я ждал хотя бы звонка. Плевать уже на отца, мог бы ради приличия объяснить, че вообще происходит. Не хочу нагонять тоски, просто ставлю тебя перед фактом: я приеду 22 марта, чтобы в твой день укуриться и напиться так, как никогда этого не делал. Ничего не приносит кайф без тебя, малый :) А если мы будем делать это в твой др, это будет вдвойне круто. Ну, ты понял. Готовь раскладушку.Б.»

Двадцать второе марта. Цифры жгли мозг, как клеймо. До моего дня рождения оставалось меньше месяца, и всё это время я по кирпичику, сдирая ногти в кровь, строил карточный домик из Клэр, биологии и бесконечных чаепитий с Тони. Я создавал этот стерильный мир, чтобы выжить. А теперь Борис собирался приехать и просто дунуть на него своим перегаром, разрушая всё к чертям.

— Уилл? Ты там уснул? — голос мамы из-за двери заставил меня подскочить так, будто меня ударило током.

Я судорожно запихнул письмо под матрас, глубоко вогнал между пружинами и почувствовал, как они царапают пальцы. Я прятал его так, словно это была улика в убийстве — в убийстве того «правильного» Уилла, которым я так старался стать.

— Иду, мам! Просто зачитался.

Я вышел на кухню. Там сидел Хоппер, читал газету и пил кофе. Тони уже ушел, оставив на столе забытый пинцет и липкий след от кружки. Всё выглядело таким обычным, таким тошнотворно домашним и правильным, что у меня свело челюсти.

— Клэр звонила, — сказала мама, не оборачиваясь, и звук льющейся воды в раковине казался мне шумом шторма. — Спрашивала, пойдем ли мы завтра на ярмарку. Я сказала, что ты наверняка захочешь.

Я сел на стул, чувствуя, как деревянное сиденье холодит кожу. Перед глазами всё еще стояло это «готовь раскладушку».

— Да, конечно. Пойдем.

Я взял вилку и начал ковырять остывшую запеканку. Я чувствовал себя так, будто в фундаменте моего идеального, выкрашенного в светлые тона дома заложена бомба с часовым механизмом, и на табло уже бешено мигают красные цифры.  Двадцать второе марта. Борис приедет. Он привезет с собой запах дорожной пыли, дешевого табака и того безумия, от которого у меня подкашиваются ноги. Он увидит Клэр с её яблочным шампунем. Увидит шепелявого Тони. Увидит мою новую «чистую» жизнь и, наверное, просто расхохочется мне в лицо. В животе скрутило тугой, болезненный узел. Я посмотрел на Хоппера, на маму, на солнечный блик, дрожащий на столешнице. Интересно, они поймут, что я мертв внутри, когда Борис просто посмотрит на меня своим темным, пронзительным взглядом? Или я смогу притворяться и дальше? Я сжал кулаки под столом до хруста в суставах.

«Ничего не приносит кайф без тебя».

Чертов Борис. Чертов февраль. Чертов я.

***

На следующий день была ярмарка. На пустыре за школой выросли пестрые, вызывающе яркие шатры, приехали карусели с облупившейся краской, и всё вокруг пропахло палёной сахарной ватой, дизелем от генераторов и дешевым весельем. Солнце жарило не по-зимнему, пыль забивалась в нос, и от этого назойливого гула у меня уже через полчаса начала раскалываться голова. Клэр сияла. Она вырядилась в короткую джинсовую юбку и белую футболку, которая подчеркивала её загар. Её волосы переливались на солнце, как шелк.

— Уилл! Посмотри, какие уточки! — она дернула меня за руку к палатке, и её голос звенел, как битое стекло, врезаясь прямо в виски. — Я хочу того розового медведя! Ну пожалуйста!

Я покорно достал доллар. Руки были холодными, несмотря на липкую жару, и пальцы будто чужие, негнущиеся. С первой попытки не попал. Со второй тоже. Дурацкие пластмассовые кольца отскакивали от мишеней, как мои мысли от реальности.

— Блин, сорвалась! — Клэр надула губы, и в её глазах на мгновение промелькнула тень разочарования, которую она тут же спрятала за фальшивой улыбкой. — Уилл, ты чего такой смурной? Тебе совсем не нравится?

— Всё нормально, Клэр. Просто шумно. Голова раскалывается.

— А, ну ладно. Тогда пошли на колесо обозрения! Там будет тихо, только мы.

Колесо скрипело так надрывно, будто собиралось развалиться прямо под нами, издав последний стон перед смертью. Мы медленно поплыли вверх, и хаотичный шум толпы внизу начал стихать, сменяясь сухим свистом ветра. Наш город был виден как на ладони — пыльный, скучный, застрявший в этой вечной калифорнийской синеве. Тошнотворно спокойный, как кладбище в полдень. Клэр прижалась ко мне. Её тепло было каким-то навязчивым, лишним, оно жгло мне бок через ткань.

— Здесь красиво, да? — прошептала она, заглядывая мне в лицо своими ясными, ничего не понимающими глазами. — Так спокойно, Уилл.

Я посмотрел на её губы. Она ждала поцелуя. Это было так предсказуемо, так правильно для этого момента, так... никак. Я наклонился и поцеловал её. Моё тело послушно выполняло ритуал на высоте тридцати метров, но душа всё еще была заперта в той душной комнате, под матрасом, впиваясь ногтями в край того самого письма.Мы спустились вниз. Ярмарка продолжала орать, музыка била по вискам, как молоток по цинковому ведру. Я стоял рядом с Клэр, чувствуя её тонкую руку в своей, и мне хотелось сорваться с места и бежать, пока легкие не лопнут от этого стерильного воздуха. На прощание у её дома она снова поцеловала меня, оставив на губах липкий вкус яблока и сахара. Я шел домой по пустым, вылизанным улицам. Солнце медленно садилось, окрашивая небо в какой-то кроваво-оранжевый, почти болезненный цвет. Тени от пальм становились длинными, изломанными и уродливыми, как мои собственные мысли. Под матрасом лежало письмо. 22 марта он приедет.

***

— Боже, это ты нарисовал?

Я инстинктивно навалился на лист, закрывая его собой, будто защищая открытую рану. Клэр стояла в проходе, удивленно выпучив свои ясные голубые глаза. Она перекрасилась обратно в свой родной светлый — фиолетовые пряди больше не напоминали мне о Саре, но легче от этого не становилось. Интересно, Борис приедет с ней?

— Да...

Я никому никогда не показывал свои работы. Это было слишком интимно, слишком голо. Исключением был только Борис. Он видел всё: иногда он просто молча наблюдал за тем, как грифель штрихует бумагу, иногда шутил, а иногда смотрел так тяжело, что у меня звенело в ушах. Я вспомнил один из тех вечеров, когда я просто разрыдался прямо над наброском, не в силах вынести собственной слабости. Борис тогда не выдал ни одной шутки. Он молча, грубо прижал меня к своей груди и выключил настольную лампу. В той густой, пахнущей табаком темноте, уткнувшись ему в плечо, я впервые почувствовал себя в безопасности — как котенок, которого наконец-то спрятали от всего мира.

— Это невероятно! Ты давно рисуешь? Покажешь что-нибудь ещё?

— Нет желания, давай как-нибудь потом.

Я судорожно захлопнул альбом, едва не прищемив пальцы. Клэр сделала шаг в комнату, и я почувствовал, как стены начинают на меня давить. Она была здесь, в моем убежище, со своими светлыми волосами и этим искренним, «правильным» интересом, а я всё еще был там, в той темноте, которую подарил мне Борис.

— Ты странный сегодня, Уилл. Всё из-за этой ярмарки? — она подошла ближе и положила руку мне на плечо.

Её пальцы были теплыми, мягкими, но я почти физически ощущал, как они обжигают кожу через футболку. Мне хотелось стряхнуть её руку, запереться на все замки и снова вытащить письмо. Снова коснуться его слов.

— Просто устал, Клэр. Правда.

— Ладно, — она разочарованно вздохнула, и я увидел, как на её лице промелькнула обида. — Хоппер сказал, Джойс зовет ужинать. Идем?

Мы вышли в коридор. Тони тоже был там, сидел за столом, ковыряя вилкой в тарелке и что-то шепелявя маме про свои новые находки. Всё было таким обычным, таким невыносимо уютным, что меня снова начало подташнивать от этой фальши. Я сел напротив Тони, стараясь не встречаться взглядом с Клэр. В голове пульсировало только одно имя, вытесняя все остальные мысли.

***

Клэр о том, что приедет Борис, я пока не говорил — боялся увидеть её реакцию, боялся, что она почувствует мой страх. А вот маме сказать было нужно. Мы наконец-то сидели вдвоём на кухне, без лишних глаз и голосов.

— Борис приедет.

Мама замерла. Она стояла ко мне спиной, вытирая тарелки, и я видел, как напряглись её плечи. Тишина в кухне стала такой густой, что я слышал тиканье часов в гостиной.

— Когда? — тихо спросила она.

— 22 марта.

— На твой день рождения? — она обернулась, и в её глазах было странное выражение — смесь тревоги и облегчения.

— Да.

— Это... это чудесно, Уилл. Делай выводы, он хороший друг, раз отложил дела и учебу, чтобы тебя поздравить. Он приедет вместе с той девочкой? Сарой?

— Не знаю, он про это не писал.

Слово «друг» резало слух. Хороший друг. Тот, кто заставляет тебя задыхаться. Тот, чье письмо ты прячешь под матрасом, как контрабанду.

— Позвони ему, узнай.

— Дорого.

— Я разрешаю, Уилл.

— Да ладно, мам, правда, ни к чему это.

Я злился на неё за эту наивную веру в нашу «дружбу». Злился на себя за то, что не могу просто сказать правду. Злился на Бориса за то, что он разрушает мой покой, даже не находясь рядом. Я смотрел в окно, где калифорнийская ночь медленно поглощала пальмы, и понимал: до взрыва осталось три недели. И я не уверен, что хочу его предотвратить.

***

Три недели — это много, если ты считаешь каждый гребаный час. Я превратился в параноика. Каждый раз, когда мама подходила к моей кровати, чтобы поменять белье, у меня перехватывало дыхание. Мне казалось, что письмо под матрасом жжет ткань, что оно просвечивает насквозь огромными неоновыми буквами: «ОН ПРИЕДЕТ». Будни превратились в серую кашу. Школа, дом, Тони, Клэр. Она стала еще более заботливой, и это бесило меня до дрожи. Приносила мне домашние кексы, которые пекла её мама, и я жевал их, чувствуя на зубах вкус пресного картона.

— Уилл, ты какой-то бледный, — сказала она однажды в столовой, протягивая руку, чтобы поправить мой воротник. — Может, ты заболел? Давай прогуляем биологию и просто посидим в парке?

Я посмотрел на её идеальное лицо и почувствовал удушье.

— Не могу, Клэр. Контрольная.

— Ты слишком много учишься, — вздохнула она. — Знаешь, я уже придумала, что подарю тебе на день рождения. Тебе понравится.

Я выдавил улыбку. Боже, если бы она знала, какой «подарок» приедет через штаты в раздолбанном автобусе или на попутках.

***

Вечером пришел Тони. Он теперь зачастил, будто чувствовал, что я ускользаю. Мы сидели в моей комнате, и он с придыханием раскладывал свои новые марки.

— Фмотри, Уилл, — прошипел он, тыча пальцем в крошечный квадратик с изображением какой-то птицы. — Этто Кофто-Рика. Сорок девятый год. Потрятающая фветтопередача, да?

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

— Потрясающая, Тони. Просто отвал башки.

— Ты не флуфаефь, — обиженно буркнул он, поправляя очки. — Ты фве время где-то не здефь. О чем ты думефь?

— О биологии, Тони. О гребаной биологии. О том, как клетки делятся и жрут друг друга.

Тони замолчал, подозрительно косясь на меня. Он был хорошим парнем, честно. Он был безопасным. С ним не нужно было выворачивать душу наизнанку, не нужно было бояться, что тебя ударят или поцелуют так, что искры из глаз посыплются. Но в его присутствии я чувствовал себя так, будто меня заживо замуровали в банку с формалином.

***

До 22 марта оставалось десять дней. Я сидел на крыльце, когда Хоппер вернулся с работы. Он тяжело опустился на ступеньку рядом со мной, от него пахло дешевым табаком и полицейским участком.

— Тяжелый день? — спросил я, просто чтобы нарушить тишину.

— Как всегда, малец, — он потер переносицу. — Джойс сказала, твой русский приятель собирается заглянуть?

Сердце пропустило удар.

— Собирается. На мой день рождения.

— Хм, — Хоппер хмыкнул, доставая сигарету. — Надеюсь, он не притащит с собой неприятностей. Парень-то он неплохой, но непутевый. Ты сейчас выглядишь... нормально. Не испорти это.

«Нормально». Все хотели, чтобы я был нормальным. Мама, Хоппер, Клэр. Они все дружно поливали мой картонный домик, надеясь, что из него вырастет настоящий сад.

— Не испорчу, Джим. Всё под контролем.

Я соврал и даже не поморщился. Внутри меня всё уже давно было в руинах, и я просто ждал, когда Борис придет и официально объявит об окончании работ по сносу.

***

За неделю до часа «Х» я не выдержал. Когда все уснули, я достал из заначки зажигалку Бориса и вышел на задний двор. Ночь была душной, пахло жасмином и сырой землей. Я щелкнул зажигалкой. Пламя было ровным, желто-синим. Я смотрел на огонь и думал: а что, если он изменился? Что, если он приедет и увидит во мне только скучного школьника в наглаженной рубашке? От этой мысли стало еще страшнее, чем от перспективы скандала. Я закрыл глаза и кожей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Приезжай уже, — прошептал я в пустоту двора. — Приезжай и закончи это. Либо спаси меня, либо добей.

Я вернулся в дом, спрятал зажигалку и впервые за долгое время уснул без кошмаров. Мне снился бассейн, холодная вода и его рука, сжимающая мою так сильно, что ломались кости.

***

20 марта. Два дня до конца света.

Я шел из школы с Клэр, она что-то увлеченно рассказывала про выпускной альбом, а я смотрел на дорогу. Каждая проезжающая мимо развалюха заставляла меня вздрагивать.

— Уилл, ты меня слышишь? — Клэр остановилась и заглянула мне в глаза. — Ты какой-то дерганый сегодня.

— Просто предпраздничный мандраж, — соврал я, коснувшись её щеки. — Извини.

Она улыбнулась, прижимаясь к моей ладони.

— Скоро всё будет круто, обещаю.

«О да, Клэр. Ты даже не представляешь, насколько круто».

Мы остановились у её калитки. Вокруг было невыносимо тихо и солнечно, как в каком-то дурацком рекламном ролике о счастливой жизни. Клэр поправила выбившуюся прядь, и на её лице заиграл блик от лобового стекла припаркованной рядом машины. Всё было таким правильным, что меня начало подташнивать.

— Клэр, Борис приедет.

Она замерла, так и не опустив руку от волос. Её брови удивленно взлетели вверх.

— Борис? Ничего себе, так резко... — она запнулась, пытаясь подобрать слова. — Вы разве общались после того, как они с Сарой уехали? Я думала, вы все...

— Нет, мы не все, — я перебил её на полуслове. Голос прозвучал слишком сухо, почти мертвым.

Клэр растерянно моргнула. Она не знала и доли того, что происходило в тех прокуренных комнатах, где мы с Борисом прятались от целого мира.

— А... ну... а... — она замялась, переступая с ноги на ногу. — Я думала, мы будем вдвоем. Ну, в твой день рождения... Он приедет с Сарой? Я бы очень хотела её увидеть.

Имя Сары ударило в виски тяжелым молотом. Я кожей почувствовал запах её лака для волос и тот небрежный тон, которым Борис произносил её имя. Перед глазами всё поплыло. Клэр стояла такая светлая, такая искренняя со своим яблочным шампунем, и она даже не подозревала, что прямо сейчас лезет руками в огонь.

— Я не знаю, Клэр, — я выдавил это сквозь стиснутые зубы.

— Уилл? Почему ты такой агрессивный? Я же просто спросила.

Она сделала шаг ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но я отшатнулся. Внутри меня всё выло и рушилось.

— Не надо ничего спрашивать, — я сорвался на шипение. Ярость поднялась к горлу, горькая и удушливая. — Просто иди домой. До встречи.

Я развернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Я почти физически чувствовал, как её растерянный взгляд сверлит мне спину, но мне было плевать. Я шел, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Борис приедет послезавтра. И вместе с ним всё то безумие, от которого я так отчаянно пытался отмыться. Я не пошел домой. Ноги сами вели меня прочь от ровных дорожек и подстриженных газонов, в сторону заброшенного карьера. После отъезда Бориса я не позволял себе даже смотреть в ту сторону — слишком много призраков там обитало. Слишком много всего, что я пытался похоронить под стопками учебников. Я дошел туда уже к вечеру. Солнце висело низко, заливая край обрыва тяжелым, медовым светом. Наше место под деревом, где мы просидели все то безумное лето, выглядело пугающе нетронутым. Ветки гнулись к земле точно так же, как в наш последний вечер. Казалось, если я сейчас обернусь, то увижу Бориса — с сигаретой в зубах и этим его прищуром, от которого у меня всегда перехватывало дыхание. Будто мы ушли отсюда только вчера. Я сел прямо на землю, не заботясь о том, что светлые брюки испачкаются в пыли и сухой хвое. Маме это не понравилось бы. Хоппер бы нахмурился. Клэр бы расстроилась из-за испорченного вида. Мне было плевать. Я достал пачку сигарет, которую купил еще неделю назад. Она все это время валялась на дне сумки, нетронутая, потому что рядом постоянно кто-то был: то Клэр со своим яблочным шампунем, то Тони со своими марками, то родители. Я прикурил, и первый же вдох обжег горло, напоминая о том, кем я был на самом деле. Дым медленно растворялся в сумерках карьера.Он сильно изменился? Этот вопрос крутился в голове, перебивая шум ветра в ветках дерева. Я пытался вызвать его образ, но память подсовывала только старые картинки. Он подстригся? Или его кудри все так же вьются, непослушные и жесткие, когда проводишь по ним рукой? Я закрыл глаза, и на мгновение мне показалось, что я слышу его смех — хриплый, прокуренный, ломающий тишину этого стерильного места. Стал ли он выше? Или, может, в его взгляде появилось что-то еще более тяжелое, чего я не смогу вынести? В письме он был тем же Борисом — наглым, живым, зовущим меня «малым». Я затянулся сильнее. Кончик сигареты ярко вспыхнул в наступающей темноте. Интересно, он узнает меня? Или он увидит только эти чистые брюки, наглаженную рубашку и испуг в моих глазах? Я вдруг остро почувствовал, как сильно ненавижу всё, что создал здесь без него.

— Чертов борис, — прошептал я в пустоту карьера, стряхивая пепел прямо на землю.

***

— Уилл, не спи на ходу! Помоги матери с коробками! — голос Хоппера громом раскатился по коридору.

21 марта. Канун моего личного апокалипсиса.

Весь день дом напоминал растревоженный улей. Хоппер суетился, гремя тяжелыми ботинками по паркету, мама металась между кухней и гостиной, поправляя каждую салфетку, будто от этого зависела чья-то жизнь. Этот балаган до тошноты напоминал наши летние сборы, только тогда в воздухе пахло свободой, а сейчас — приторным освежителем воздуха и чужим, навязанным уютом. Когда спустя час бесконечной уборки я наконец вырвался в свою комнату и захлопнул дверь, сердце пропустило удар. У моей кровати, втиснутая в узкий проход, стояла раскладушка. Она выглядела как инородное тело, как улика. Мама застелила её свежим бельем, которое пахло лавандой и порошком. Этот запах резал нос — Борис никогда не пах лавандой. Я сел на свою кровать, чувствуя, как пружины матраса впиваются в бедра. Письмо под ним всё еще было там, я ощущал его спиной, как неразорвавшийся снаряд. Завтра всё это — и Клэр с её планами, и Тони со своими марками, и эта чертова лавандовая чистота — разлетится в щепки. Я смотрел на пустую подушку на раскладушке и видел, как на неё падает тень от окна. Интересно, он всё еще кусает губы, когда о чем-то задумывается? Я лег на бок, лицом к стене, чтобы не видеть это пустое место, которое уже принадлежало ему. Всегда только ему.

***

22 Марта.

Я проснулся от того, что солнце слишком нагло полосовало мне лицо через щель в жалюзи. Внизу уже вовсю кипела жизнь: хлопали двери шкафов, звякало стекло, и приглушенный голос Хоппера что-то ворчливо доказывал маме. Обычное субботнее утро в Калифорнии, если не считать того, что внутри меня всё выжгло дотла еще ночью. Я сел на кровати, и взгляд тут же метнулся к раскладушке. Я даже не знал, когда именно приедет Борис. Он не написал время, не оставил номера рейса или названия автобусной станции. Просто «Я приеду 22 марта». В этом был весь он — свалиться на голову тогда, когда ты меньше всего к этому готов, и заставить тебя задыхаться от его присутствия. Я спустил ноги на пол. Ковер под пальцами казался слишком мягким, слишком уютным. Я подошел к окну и отодвинул жалюзи. Улица была пуста, только соседский пес лениво трусил вдоль забора. Который сейчас час? Десять? Двенадцать? Он может войти в дверь через минуту, а может заставить меня ждать до самой полуночи, выматывая нервы этим ожиданием. Я стянул футболку, в которой спал, и бросил её на стул. В зеркале отразился кто-то бледный, с темными кругами под глазами. «Правильный» Уилл, который делает зарядку и вовремя завтракает. Я коснулся своей челюсти, вспоминая, как Борис однажды в шутку прижал меня к стене, проверяя, насколько я «вырос». Внизу что-то разбилось, и мама вскрикнула.

— Уилл! Ты проснулся? Спускайся, завтрак остынет! — крикнула она снизу, и в её голосе я услышал ту самую нервную дрожь. Она тоже ждала. Она тоже боялась этого вихря, который вот-вот ворвется в наш стерильный дом.

Я натянул первую попавшуюся футболку, даже не взглянув на складки. Мне было плевать. Я просто стоял посреди комнаты и прислушивался к каждому шороху за окном, к каждому звуку мотора проезжающей мимо машины.

Ну же, Борис. Не тяни.

Я точно знал, что Тони и Клэр собирались прийти к пяти. Во-первых, потому что мама всегда твердила, что праздник без гостей — это не праздник, а обычный ужин. А во-вторых... не знаю я, почему. Мне было всё равно. Я ждал только одного гостя, и эта мысль сидела в голове занозой, мешая дышать. В кухне пахло ванилью и жареным беконом — слишком сладко, слишком по-домашнему. Мама первой протянула мне подарок. Она сияла, её глаза лучились этой невыносимой, искренней любовью, от которой мне всегда становилось стыдно.

— С днем рождения, сынок, — она обняла меня, и я почувствовал тепло её рук, пахнущих мукой. — Мы так гордимся тем, кем ты стал.

Я выдавил улыбку, разрывая упаковочную бумагу. Внутри был новый набор профессиональных карандашей и дорогой скетчбук в кожаном переплете. «Для твоего таланта», — было написано на открытке почерком Хоппера. Они дарили это «правильному» Уиллу, тому, который рисует натюрморты и мечтает о колледже. Они не знали, что этот талант оживал только тогда, когда рядом сидел Борис и выдыхал дым прямо в мои наброски.

— Спасибо, мам. Правда, это круто.

Хоппер хлопнул меня по плечу, его ладонь была тяжелой и надежной.

— Расти большой, малец. Только не влипай в неприятности, ладно? Сегодня твой день.

Я кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Неприятность уже ехала где-то по шоссе, приближаясь к нашему дому с каждой минутой.

***

Весь день прошел как в тумане. Я помогал накрывать на стол, расставлял тарелки, слушал, как мама обсуждает меню с Джимом. Время тянулось, как расплавленная резина. Каждый шум мотора за окном заставлял меня вздрагивать. Каждый раз, когда скрипела калитка, я замирал с вилкой или салфеткой в руках, вглядываясь в пустоту двора. Тишину взорвал телефонный звонок. Я вздрогнул, едва не задев локтем одну из праздничных тарелок.

— Уилл, это тебя! — крикнула мама из кухни.

Я подошел к аппарату, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Это были они. Все сразу. Голос Майка перекрывал щелчки на линии, Лукас что-то выкрикивал на заднем плане, а Дастин, кажется, пытался перепеть их всех вместе взятых. Они поздравляли меня, шутили про наши старые кампании в «Подземельях и драконах», и на мгновение мне показалось, что я снова там, в подвале, где всё было просто и понятно. Где монстры были настоящими, а не прятались внутри тебя самого. А затем позвонил Джонатан. Его голос, тихий и немного уставший, подействовал на меня как ледяной компресс.

— С днем рождения, Уилл. Ты как там? Держишься?

— Держусь, Джонатан. Всё нормально.

— Я выслал тебе посылку, должна прийти на днях. Береги себя, ладно? Звони, если что.

Я положил трубку, и в кухне снова воцарилась эта уютная, правильная тишина, нарушаемая только мерным стуком ножа о разделочную доску — мама дорезала салат. Голоса из Хоукинса всё еще звенели в ушах, как шум далекого прибоя. Они там, в своем мире, где всё еще верят в «команду» и «дружбу до гроба». А я здесь, стою посреди залитой солнцем калифорнийской кухни, и чувствую себя шпионом в тылу врага.

— Кто звонил, милый? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Майк, Дастин... все. И Джонатан.

— О, это так чудесно! Видишь, тебя никто не забыл. У тебя столько друзей, Уилл. Ты такой счастливый мальчик.

Счастливый. Я посмотрел на свои руки — чистые, без следов грифеля или земли из карьера. Я выглядел как ходячая реклама благополучия. Я отошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Оно было горячим от полуденного солнца. До пяти часов оставалась целая вечность, наполненная запахом ванили, звуками маминого мурлыканья под нос и тиканьем часов в гостиной. Каждая минута капала мне на мозг, как китайская пытка. Я вышел на задний двор, чтобы хоть на минуту скрыться от этой праздничной суеты. Воздух был неподвижен. Я сел на ступеньку крыльца и уставился на свои ботинки. Достал из кармана зажигалку — ту самую, Бориса. Просто чтобы почувствовать в ладони холодный металл. Я не стал зажигать её, просто щелкал крышкой: открыл — закрыл, открыл — закрыл. Этот звук был единственным честным звуком во всем этом доме.

— Уилл? Ты чего там сидишь? — из окна высунулась мама. — Иди переоденься, скоро Клэр придет! Надень ту голубую рубашку, которую мы купили в прошлые выходные. Она тебе так идет.

Голубая рубашка. Цвет калифорнийского неба. Цвет моей новой, вылизанной до блеска тюрьмы.

— Иду, мам. Сейчас.

Я поднялся, пряча зажигалку глубоко в карман.

***

Рубашка душила. Воротник впивался в кадык, и эта небесно-голубая ткань казалась мне смирительной. Я сидел на подоконнике, выставив локоть в открытое окно, и курил. Впервые в этом доме, зная, что внизу родители, что там суета, что в любую секунду может зайти Хоппер. Я ужасно стрессовал, внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью, но мне было плевать. Я не боялся Клэр, не боялся Тони или толпы гостей — мама наприглашала каких-то коллег Джима, чтобы они «посмотрели на сына».

— Чего хорошего-то? — думал я, затягиваясь так сильно, что кончик сигареты зашипел.

Мне не нужен был этот карнавал. В Хоукинсе нам хватало Джонатана и ребят, это было по-настоящему. А здесь... здесь я просто ждал. Я смотрел сквозь жалюзи на пальму, которая лениво качалась на ветру, и на неподвижную воду в бассейне. Она замерла, ждала Бориса. И я ждал. И кто бы мог подумать, что из этого оцепенения меня вырвет голос, от которого реальность просто треснула по швам.

— Че, не стесняешься уже?

Я вздрогнул всем телом. Тлеющая сигарета выпала из пальцев прямо на крашеный подоконник, наверняка прожигая в нем уродливую черную дыру, но мне было плевать.

Борис.

Он стоял в дверном проеме, и он был совсем не таким, каким я рисовал его в голове долгими ночами. Он почти не изменился. Только стал чуть выше и еще сильнее похудел, отчего скулы казались острыми, как бритва. На нем было то же самое тяжелое пальто, что и тогда летом, и этот вечный рюкзак за спиной. Кудри отросли, но он их явно подстригал — иначе они бы уже вились по плечам. Он смотрел на меня своим темным, пронзительным взглядом и улыбался. А я просто забыл, как дышать.

— Б... Борис...

Я сполз с подоконника на ватных, почти не слушающихся ногах. Сделал шаг, другой, а потом просто сорвался с места, не в силах больше терпеть это расстояние между нами. Борис скинул рюкзак прямо на пол и ногой захлопнул дверь, отсекая нас от нарядного, пахнущего ванилью дома.

— Иди сюда, малый, — выдохнул он.

В следующую секунду я уже тонул в его руках. Он смял мою наглаженную, «правильную» рубашку своими жесткими пальцами. Я уже видел лицо мамы, когда она заметит эти складки, но господи, как же мне было плевать. Я жадно вдохнул запах его волос и пальто. Да. Это был он. Настоящий. Мой Борис.

— Ты почему ничего мне не писал, Уилл? Я же ждал.

Я молчал, уткнувшись ему в плечо. Слезы сами наворачивались на глаза, горячие и злые. В письмах или в мыслях я мог строить из себя кого угодно, мог делать вид, что я «исправился», что лета не было. Но когда он вот так спрашивал в лоб, вся моя защита рассыпалась в пыль. Я не знал, что ответить. Борис, кажется, почувствовал это. Он аккуратно погладил меня по спине, медленно отстраняя, и потянулся к рюкзаку. Я быстро, пока он не видел, вытер пару слез рукавом голубой рубашки. Он в это время выудил из недр рюкзака какой-то сверток, небрежно обмотанный старой газетой и перевязанный обычной бечевкой. На фоне коробок с бантами, которые внизу наставила мама, это выглядело как мусор, но для меня в этом свертке было больше жизни, чем во всем этом доме.

— На, малый. С днем рождения, что ли.

Я взял подарок. Руки все еще мелко дрожали, и я боялся, что он это заметит. Я осторожно развязал узел, чувствуя, как газетная бумага шуршит под пальцами. Внутри оказалась тяжелая, потертая кожаная папка для рисунков. А внутри нее лежала пачка плотной, желтоватой бумаги и... зажигалка. Почти такая же, как та, что была у меня, только с выгравированными инициалами на боку

«Малому от Б.».

Я провел пальцем по холодной металлу.

— Борис... это...

— Не мямли, — он усмехнулся, и в его глазах блеснул та самая знакомая чертовщинка. — У тебя талант, Уилл, а ты его в этой калифорнийской дыре совсем забросишь. А зажигалка так, бонусный презент.

Он подошел ближе, почти вплотную. От него пахло ветром, дешевыми сигаретами и тем самым прошлым, которое я так отчаянно пытался вычеркнуть. Он приподнял мой подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты бледный какой-то. Совсем тебя заучили?

Я не мог ответить. Я просто стоял, сжимая в одной руке его подарок, а другой вцепившись в край своей измятой голубой рубашки. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни гостей внизу, ни Хоппера с его советами, ни Клэр. Был только Борис, его тяжелый взгляд и этот запах, от которого кружилась голова. Он потянулся к моему карману, вытащил пачку сигарет, которую я там прятал, и ловко выудил одну.

— Ну что, зажжешь, именинник?

В этот момент внизу послышался звонкий, слишком громкий голос Клэр.

— Борис... нам надо... — я запнулся, прислушиваясь к шагам. Паника холодным липким слоем поползла по позвоночнику.

Он только закатил глаза, молча усмехаясь моей трусости. Одним отточенным, почти цирковым движением Борис спрятал сигарету за ухо — в густых черных кудрях она исчезла, будто её и не было.

— Расслабься, малый. Ты как на расстреле, ей-богу, — прошептал он, и его дыхание опалило мне щеку.

Он уже развернулся, собираясь выйти к гостям, его тяжелое пальто мазнуло по моей руке. Я схватил его за рукав прежде, чем успел подумать. Пальцы впились в грубую шерсть ткани. В горле пересохло, и вопрос, который я вынашивал все эти недели, сорвался с губ сам собой, хрипло и жалко.

— Сара. Ты с Сарой?

Борис остановился. Он не обернулся сразу, просто замер, и я почувствовал, как напряглось его тело. Потом он медленно повернул голову, глядя на меня через плечо.

— Куда ж я без нее, малый. С Сарой.

Он усмехнулся, и эта улыбка полоснула меня по живому. Я почувствовал, как рука сама разжимается, отпуская его рукав. Всё, что я строил внутри себя, все эти надежды, что он приехал только ко мне, рассыпались в пыль прямо здесь, на ковре моей чистой комнаты.

— У нее тоже есть подарок, не расстраивайся, — добавил он, и в его голосе проскользнула эта снисходительная интонация, от которой мне захотелось ударить его или самого себя. — Она внизу. Помогает твоей маме с тарелками. Золото, а не девчонка, да?

Он подмигнул мне, поправил невидимую сигарету за ухом и толкнул дверь. Я остался стоять посреди комнаты, сжимая в руках его папку.

***

Мы спустились. Ступеньки под ногами казались ватными, а шум из гостиной бил по ушам, как помехи в испорченном радио. Я шел за Борисом, глядя в его затылок, на эти черные кудри, за которыми пряталась сигарета, и чувствовал себя призраком на собственных поминках. Внизу уже был полный сбор. Клэр стояла у камина, нервно теребя край своего розового платья, а Тони что-то увлеченно нашептывал ей на ухо, поправляя очки. Хоппер о чем-то гудел с коллегами, сжимая в руке запотевший стакан. Как только мы вошли, разговоры стихли на секунду, а потом взорвались криками.

— Именинник! — гаркнул Хоппер, хлопая в ладоши.

Мама уже несла торт. Он сиял в полумраке коридора — огромный, кремовый, с яркими свечами, которые дрожали от её шагов. Она улыбалась так широко, что мне стало больно на неё смотреть. Она поставила торт на стол прямо передо мной, и все обступили нас плотным кольцом. Клэр прижалась к моему плечу, её пальцы собственнически впились в ткань моей измятой голубой рубашки.

— Ну же, Уилл! — мама всплеснула руками. — Загадывай желание и задувай!

Я смотрел на пляшущие огоньки. Их было много, они сливались в одно желтое пятно, которое жгло мне глаза. Все ждали. Клэр ждала, что я захочу «нас». Мама — что я захочу «успеха». Хоппер — что я захочу «сил».

Но желание было одно.

Борис.

Я чувствовал его взгляд. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он не кричал, не хлопал. Он просто смотрел на меня своим темным, пронзительным взглядом, и в этом взгляде было всё: и то лето, и дым, и тишина карьера, и всё то вранье, в котором я сейчас тонул.

«Пусть это будешь ты», — пронеслось у меня в голове, как молитва. «Пусть всё это исчезнет, а останешься только ты».

Я набрал в легкие побольше воздуха и дунул. Свечи погасли, оставив после себя тонкие струйки едкого серого дыма. В комнате на мгновение стало темно, а потом все снова закричали и захлопали.

— Ура! — заверещала Клэр, целуя меня в щеку. — Сбудется?

— Конечно, сбудется, — выдавил я, не отрывая глаз от Бориса.

А потом из кухни вышла Сара. Она выглядела так, будто и не уезжала — те же растрепанные светлые волосы, те же подведенные глаза, тот же колючий, оценивающий взгляд. Она прошла мимо Хоппера, мимо смеющихся коллег, и остановилась прямо рядом с Борисом. Он тут же по-хозяйски закинул руку ей на плечо, притягивая к себе, и я почувствовал, как внутри меня что-то с треском лопнуло.

— С днем рождения, малый! — крикнула она, сверкнув своей белозубой улыбкой.

Я взял нож. Рука была тяжелой, будто налитой свинцом. Я механически вонзил сталь в кремовую верхушку, чувствуя себя мясником на плахе. Праздник закрутился дальше. Все начали есть, звенеть вилками, обсуждать какие-то новости из города и работу Хоппера. Тони пытался завязать со мной разговор о колледже, Клэр постоянно подкладывала мне лучшие куски торта и что-то щебетала на ухо, прижимаясь всем телом. Сара громко смеялась над шутками взрослых, вливаясь в компанию так легко, будто она жила здесь вечно. А я сидел, как в вакууме. Голоса доносились до меня будто через толщу воды. Я смотрел на свою тарелку, на этот идеально ровный кусок торта, и чувствовал тошноту. Я был отрешенным, чужим на собственном празднике. Я не слышал, что мне говорил Тони. Я не чувствовал тепла руки Клэр. Мой взгляд постоянно возвращался к Борису. Он сидел чуть в стороне, закинув ногу на ногу, ел торт прямо руками, небрежно слизывая крем с пальцев.

— Уилл, ты совсем ничего не ешь, — мама обеспокоенно коснулась моей руки. — Тебе не нравится торт?

— Нравится, мам. Просто... не голоден.

Я отодвинул тарелку.

— Пойдем на воздух? — шепнула Клэр мне на ухо.

Я посмотрел на неё, потом на Бориса. Он медленно поднялся, стряхивая невидимую пыль с рукава.

— Да, малый. Пойдем на воздух. Проветримся.

Он сказал это так, будто отдавал приказ. И я знал, что пойду за ним, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни. Мы встали и направились к выходу, и я кожей чувствовал, как Клэр напряглась. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, чтобы вцепиться в мой локоть и пойти следом — верная, любящая, правильная Клэр. Но Сара среагировала быстрее. Она возникла между нами как из воздуха. Легкий перезвон браслетов на ее тонком запястье, запах каких-то резких духов и эта ее хищная, кошачья грация.

— Клэр, малышка, — Сара обхватила ее за плечи, почти насильно разворачивая к себе. — Я там на кухне видела такие потрясающие цветы в вазе, это ты выбирала? У тебя просто божественный вкус, пойдем, покажешь мне?

Клэр растерялась. Она перевела взгляд с меня на Сару, потом на Бориса, который уже стоял в дверях, подбрасывая в руке зажигалку. В ее глазах на секунду мелькнула паника — она чувствовала, что ее технично выкидывают из кадра, но вежливость, вбитая родителями, не позволяла ей просто оттолкнуть гостью.

— Ну... я... да, конечно, — пробормотала Клэр, оглядываясь на меня с немой мольбой. — Уилл, ты же недолго? Мы скоро будем резать второй торт...

— Иди, Клэр. Я сейчас, — бросил я, даже не глядя на нее.

Сара уволакивала ее в сторону кухни, что-то громко щебеча про ландшафтный дизайн, и я видел, как розовое платье Клэр исчезает за поворотом коридора. Мы остались вдвоем. Хоппер о чем-то громко спорил с коллегами в гостиной, мама смеялась, гремя посудой, но здесь, у порога, время замерло. Борис толкнул тяжелую входную дверь, и в лицо ударил ночной калифорнийский воздух — теплый, пахнущий пылью и солью. Я вышел следом, прикрывая дверь. Звук захлопнувшегося замка отозвался в ушах как выстрел. Мы спустились по ступеням и пошли в сторону бассейна, подальше от окон, где еще мелькали тени гостей. Борис шел размашисто, его пальто развевалось, задевая подстриженные кусты. Он достал ту самую сигарету из-за уха и наконец-то зажег ее. Огонек вспыхнул в темноте, осветив его лицо — резкое, чужое и до боли родное. Он остановился у самого края бассейна. Вода в нем была черной и неподвижной. Борис обернулся ко мне, и я увидел, что он снова смотрит на мою рубашку.

— Сними это, малый. Смотреть тошно.

Я посмотрел на него, и в груди будто что-то оборвалось.

— Пойдешь на карьер? — спросил я, и мой голос прозвучал непривычно твердо.

Борис замер, прищурившись на кончик своей сигареты. Он медленно выдохнул дым в сторону подстриженного газона.

— Он еще не зарос? — спросил он, не оборачиваясь ко мне.

— Нет.

— Нас ждал, — бросил он, и в этом коротком «нас» было больше правды, чем во всех поздравлениях, которые я выслушал за сегодня.

Он не стал ждать моего ответа. Просто развернулся и пошел к калитке, насвистывая какой-то мотив, который я слышал миллион раз в ту душную субботу перед его отъездом. Я пошел следом, даже не оглянувшись на дом. Мне было плевать, что нас, скорее всего, хватятся уже через десять минут. Мы вышли на дорогу. Свет фонарей мазал по асфальту длинными желтыми пятнами. Борис шел быстро, размашисто, его пальто хлопало по ногам, а рюкзак за спиной глухо позвякивал чем-то стеклянным. Я чувствовал, как калифорнийская ночь обволакивает нас. Здесь, вдали от праздничных свечей, всё встало на свои места. Голубая рубашка больше не душила — она просто стала тряпкой, которую я скоро выброшу в кусты. Через полчаса мы уже карабкались по склону. Запах сухой травы и нагретого за день камня ударил в нос. Карьер в темноте казался огромной черной чашей, на дне которой застыло время. Наше деревце стояло там же, его ветви черными пальцами царапали звездное небо. Борис дошел до края обрыва и остановился. Он стоял прямо на кромке, глядя вниз, на невидимую воду.

— Ну вот мы и дома, малый, — негромко сказал он, оборачиваясь.

Он достал из рюкзака бутылку и ловко свернул ей шею. Я сел на землю, пачкая эти чертовы брюки в пыли, и впервые почувствовал, что наконец-то могу дышать полной грудью. Спустя пару минут мы начали пить, и Борис хмыкнул, глядя на то, как я судорожно глотаю это дешевое пойло. Он отобрал бутылку, приложился сам и вытер губы рукавом своего пальто.

— Помнишь, как мы в тот раз залезли на крышу старой лесопилки? — он толкнул меня плечом, и я едва не съехал по камням. — Ты тогда зацепился своей новой футболкой за гвоздь и чуть не взвыл.

Я криво усмехнулся. Я помнил. Я помнил, как он тогда ржал, глядя на мою панику, а потом просто рванул ткань, оставляя на ней уродливую дыру.

— Я тогда думал, мама меня убьет, — пробормотал я, забирая вино обратно. — А ты сказал, что так даже лучше. «Вентиляция для мозгов», кажется?

— Ну и прав был. Ты всегда был слишком застегнутым, Уилл. Как и сейчас в этой своей голубой тряпке.

Он полез во внутренний карман рюкзака, долго в нем копался, а потом извлек небольшую жестяную коробочку. Щелкнула крышка. В тусклом свете звезд я увидел два косяка — аккуратно скрученных, плотных. Борис достал их с таким видом, будто извлекал фамильные драгоценности. Одним точным движением он засунул один мне за ухо, а второй зажал в зубах.

— Держи, — прохрипел он, чиркая зажигалкой. — Сегодня твой праздник, малый. Пора вытряхнуть из башки эту калифорнийскую пыль.

Он затянулся, и огонек осветил его лицо — скулы стали еще острее, в глазах плясали искры. Сладковатый, тяжелый дым окутал нас, смешиваясь с запахом камня. Борис выглядел здесь, на краю обрыва, как часть этого пейзажа. Не то что я — ходячее недоразумение в чистых брюках. Он протянул руку и резко, без предупреждения, дернул меня за воротник рубашки. Пуговица с мясом отлетела куда-то в темноту карьера, звякнув о камни.

— Ну вот. Теперь ты больше похож на человека. Поджигай.

Я достал косяк из-за уха. Руки слегка дрожали, но когда я сделал первую затяжку, по легким разлилось знакомое, колючее тепло. В голове зашумело — то ли от вина, то ли от травы, то ли от того, что он был так близко. От него пахло так же, как тогда: пылью, табаком и чем-то, чему нет названия.

— Сара тоже помнит? — спросил я, и мой голос прозвучал как-то слишком жалко в этой тишине.

Борис поморщился, будто у него заболел зуб. Он выпустил густую струю дыма, которая медленно поплыла вниз, в черную бездну.

— Сара помнит только то, что ей выгодно, малый. Не порти вечер. Мы здесь. Карьер здесь. А остальное — мусор.

Он снова приложился к бутылке, и я видел, как капля вина стекает по его подбородку.

— Я не писал, потому что боялся, — выдавил я, и мой собственный голос показался мне чужим, сорванным.

Борис замер с бутылкой у самого рта. Он медленно опустил её, и я услышал, как стекло глухо стукнуло о камень.

— Боялся? — он коротко, зло хохотнул. — Чего ты боялся, малый? Меня? Что я украду твои серебряные ложки?

Я сглотнул. Ком в горле стоял колом, мешая дышать.

— Себя.

Борис молчал долго. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь — все мои жалкие попытки стать «нормальным», все мои ночные кошмары, в которых он всегда возвращался. Он протянул руку и схватил меня за край оторванного воротника, притягивая ближе. Я почувствовал запах перегара, травки и дешевого табака.

— Себя, значит? — прошептал он. — И что же в тебе такого страшного, Уилл? Что ты там в себе разглядел в этой своей калифорнийской дыре?

Он не отпускал. Его пальцы сжимались на ткани, и я чувствовал, как бешено колотится сердце — не в груди, а где-то в самом горле.

— Я боялся, что если напишу хоть слово... если просто увижу твое имя на бумаге... — я зажмурился, потому что смотреть в его черные глаза было невыносимо. — Вся эта ложь, которую я тут выстроил, просто рассыплется. Что я брошу всё. Маму, колледж, Клэр... и просто пойду за тобой, куда бы ты ни позвал.

Борис резко разжал пальцы. Я качнулся назад, едва не завалившись на спину.

— И правильно делал, что боялся, — сухо бросил он, снова забирая бутылку. — Потому что я бы позвал. И ты бы пошел.

Он сделал огромный глоток, запрокинув голову так, что на шее проступили жилы, и протянул бутылку мне.

— Пей. И не неси больше этой хрени. Боялся он.

Я взял вино. Пальцы коснулись его пальцев — на долю секунды, но этого хватило, чтобы по телу прошел электрический разряд. Я сделал глоток, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Он был прав. Он всегда был прав.

— Сара знает? — спросил я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— А Клэр знает? — спросил он меня, так и не ответив на мой вопрос.

Я отвернулся, уставившись в густую темноту карьера. Мы оба замолчали. И оба не стали отвечать, хотя знали — до последней чертовой буквы знали, — что именно имели в виду под этим «знает». Он выхватил у меня бутылку и швырнул ее вниз. Мы долго слушали, как она летит, пока из темноты не донесся глухой всплеск.

— Всё, — отрезал он. — Выпили — и хватит.

Он поднялся, отряхивая пальто от пыли, и протянул мне руку. Его ладонь была в мозолях, жесткая и холодная.

— Пойдем.

Я вложил свою руку в его. Он рывком поднял меня на ноги, так сильно, что я врезался грудью в его плечо. На секунду мы замерли. Я чувствовал, как бешено стучит его сердце под тяжелой тканью пальто. Или это было мое?

Мы шли обратно по обочине, и тишина между нами была тяжелой. Подошвы моих кед шаркали по гравию, а Борис вышагивал рядом, засунув руки глубоко в карманы своего пальто. Свет редких фонарей выхватывал его сгорбленный силуэт, и в этой темноте он казался еще более чужим для этого города. Но не для меня.

— Ты у Сары останешься? — спросил я, глядя прямо перед собой.

Мне нужно было знать. Нужно было понимать, закроется ли за ним дверь сегодня вечером или он останется в моем пространстве, напоминая о том, кем я являюсь на самом деле. Борис остановился. Он медленно повернул голову, и в тусклом свете я увидел, как он чуть прищурился, будто оценивая серьезность моего вопроса.

— Твоя раскладушка мне роднее, если ты, конечно, разрешишь, — бросил он.

Он не издевался, не шутил. Он просто констатировал факт, глядя мне прямо в глаза, ожидая моей реакции. Я молча кивнул. Мы двинулись дальше. Я кожей чувствовал его присутствие, его ритм шагов, который подстраивался под мой. Разрешение было дано, и теперь всё, что я строил, официально пошло под откос.

***

Мы вошли внутрь. В доме было невыносимо душно, пахло переваренным кофе и какими-то приторными духами, от которых к горлу подкатывала тошнота. Никто даже головы не повернул в нашу сторону — Хоппер со своими коллегами уже окончательно перешли на что-то покрепче пива, их пьяный, громовой смех гремел на всю гостиную, перекрывая музыку и заставляя стекла в серванте жалобно вибрировать. Мама стояла у стола, что-то оживленно доказывая жене одного из полицейских, активно размахивая руками, и, кажется, совсем забыла, что ее сын-именинник исчез из собственного дома на добрых сорок минут. Сара сидела на диване, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Она вовсю убалтывала Клэр, активно жестикулируя, скалясь в своей привычной хищной манере и то и дело поправляя растрепанные волосы. Клэр слушала ее, приоткрыв рот, и в ее глазах читалось странное, почти детское восхищение вперемешку с полнейшей растерянностью. Она была так увлечена этим напором чужой энергии, что даже не заметила, как мы вошли.

— ...и тогда Борис просто выкинул его ботинки в окно поезда! Прямо на ходу! — донесся до меня захлебывающийся голос Сары.

Клэр тоненько, почти неестественно рассмеялась, прижимая ладонь к щеке. Она выглядела расслабленной, поплывшей от избытка эмоций. Борис прошел мимо них к столу, небрежно мазнув ладонью по плечу Сары. Она даже не обернулась, только коротко подмигнула ему, продолжая свой монолог. Я встал чуть поодаль, разглядывая эту сюрреалистичную картину.

— Уилл! — Клэр наконец увидела меня и радостно помахала рукой. — Иди сюда скорее, Сара такое рассказывает!

Я выдавил подобие улыбки, которая больше походила на судорогу. Сара посмотрела на меня, прищурив густо подведенные глаза, и в этом взгляде было столько колючей насмешки, что мне захотелось немедленно развернуться и уйти обратно на карьер, в темноту.

— Уилл всегда был тихоней, правда, Борис? — пропела Сара, демонстративно подвигаясь и освобождая мне место на диване рядом с Клэр.

Борис в это время уже ковырял вилкой остатки торта прямо из общей тарелки, стоя спиной к нам. Он промолчал, только неопределенно хмыкнул, не отрываясь от еды. Я сел рядом с Клэр. Она тут же навалилась на меня всем телом, обдав запахом яблочного шампуня. После ветра на карьере и едкого, честного запаха Бориса этот аромат казался мне слишком приторным, каким-то кукольным.

— Где вы были? — шепнула она мне на самоехонькое ухо, заботливо поправляя воротник моей измятой рубашки. — Я тебя везде искала.

— Курили на заднем дворе, — соврал я, глядя, как Борис медленно облизывает палец, перемазанный в креме.

— Ты же не куришь, — удивилась она, нахмурив идеально выщипанные брови, но тут же переключилась, потому что Сара начала новую, еще более безумную историю.

Вечер тянулся, как жвачка. Все вокруг были слишком заняты собой, дешевым алкоголем и внезапно ожившим праздником, чтобы заметить, что между мной и Борисом натянута невидимая, раскаленная проволока, которая звенела от малейшего вдоха. Борис наконец доел, с грохотом оттолкнул пустую тарелку и потянулся, так что его суставы отчетливо хрустнули в наступившей на секунду тишине.

— Ладно, шериф, — громко сказал он, перебивая очередную байку Хоппера. — Я, пожалуй, на боковую. Дорога была длинная, ноги просто отваливаются.

Мама тепло улыбнулась и кивнула, вытирая руки о фартук.

— Конечно, Борис.

Сара тут же вскочила с дивана, подхватывая свою кофту.

— Ну всё, пошли, Борис. Мы отель сняли, разберемся, — она уже потянулась к его руке, уверенная в своем праве на него.

Борис замер. Его плечи напряглись, он неловко кашлянул и начал разглядывать свои грязные ботинки, избегая смотреть Саре в лицо.

— Я... я у Уилла останусь, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло и как-то совсем не по-борисовски виновато.

Сара замерла на полпути. Её лицо мгновенно изменилось — маска веселости осыпалась, обнажая что-то острое и злое.

— В смысле? Мы же договаривались, Борис. Ты сказал, что мы...

— Да брось, Сарочка, — Борис начал нервно чесать затылок, всё еще глядя куда-то в сторону окна. — У него день рождения же, да и поболтать нам надо. Старые дела, понимаешь?

Сара прищурилась так сильно, что ее глаза превратились в узкие щели. Весь её драйв испарился. Она перевела взгляд на меня — ледяной, оценивающий, полный какого-то внезапного прозрения, — а потом снова на Бориса.

— Старые дела? — переспросила она с такой ядовитой тишиной, что Клэр рядом со мной вздрогнула. — Ну конечно. Дела. Как я сразу не догадалась.

Она резко дернула кофту, едва не сбив вазу со стола. Клэр испуганно моргнула, переводя взгляд с одного на другого.

— Сара, ты чего? Мы же завтра хотели...

— Завтра сама справишься, — отрезала Сара, даже не глядя на нее.

Она прошла мимо Бориса, намеренно и очень больно задев его плечом. Тот даже не шелохнулся, только сильнее сжал челюсти. У самой двери Сара обернулась, и на ее лице заиграла злая, изломанная улыбка.

— Придурок ты, Борис. И всегда им был.

Она вышла, и через мгновение входная дверь захлопнулась с таким нечеловеческим грохотом, что, кажется, содрогнулся весь дом. В гостиной на секунду воцарилась гробовая тишина, прерываемая только тиканьем часов. Борис только шмыгнул носом и поправил лямку рюкзака, делая вид, что ему глубоко плевать.

— Клэр, — я первым нарушил эту удушливую тишину, — пойдем. Тебе правда пора, папа приехал, кажется.

Я взял Клэр за локоть и буквально вытолкал на улицу. Ночной воздух обжег легкие после домашней духоты. Мы шли к её машине, и я чувствовал, как она буквально вибрирует от любопытства и тревоги.

— Странные они, Уилл, — тихо проговорила она, когда мы остановились у дверцы. — Сара так внезапно... И Борис... он всегда такой?

— Какой «такой»? — я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри всё каменеет.

— Ну... колючий что ли...

— Он просто устал с дороги, Клэр. Забудь.

Она вздохнула, явно недовольная моим ответом, и привычно обвила руками мою шею. Её поцелуй пах всё тем же приторным яблоком, но сейчас, после всего пережитого, он казался мне бесконечно длинным и абсолютно бессмысленным. Как будто я целовал манекен.

— С днем рождения, Уилл, — прошептала она, отстраняясь. — Я завтра зайду, поговорим нормально?

— Ладно. Будь аккуратна на дороге.

Я дождался, пока её габаритные огни скроются за поворотом, и вернулся в дом. Внутри уже вовсю шло прощание с Тони и его родителями. Они долго жали мне руку, говорили что-то про колледж, про взрослую жизнь. Я стоял с приклеенной улыбкой, чувствуя, как от этого спектакля начинают болеть лицевые нервы.

— Мам, я всё, — выдохнул я, как только за последним гостем щелкнул замок. — Сил нет. Ужасно устал от всего этого шума. Пойду к себе.

— Конечно, милый, — она мягко коснулась моей щеки, заглядывая в глаза. — Борис уже лег?

— Да, кажется, он совсем вымотался.

Я взлетел наверх, перепрыгивая через ступеньку. Честно говоря, мне было паршиво. Не из-за того, что Сара обиделась — я едва ее знал, — а из-за того, как легко Борис вышвырнул ее из своих планов на вечер ради того, чтобы остаться здесь. В этом было что-то пугающее. И что-то, от чего внутри предательски теплело. В моей комнате горел только тусклый ночник. Борис даже не потрудился раздеться — он так и лежал поверх одеяла в своем тяжелом пальто, вытянув длинные ноги. Я запер дверь на защелку. Этот сухой щелчок прозвучал в тишине как финальный аккорд.

— Уехала твоя принцесса? — не открывая глаз, спросил Борис.

Я ничего не ответил. Я просто начал стягивать эту проклятую голубую рубашку, чувствуя, как по спине пробегает холодок от кондиционера. Пуговицы поддавались с трудом, пальцы всё еще немного не слушались после косяка и вина.

— Иди сюда, — Борис похлопал ладонью по краю кровати рядом с собой.

Я замер с рубашкой в руках. На секунду мне стало не по себе — Сара ведь ушла именно из-за этого. Из-за того, что он выбрал мою комнату, мою компанию. Борис приоткрыл один глаз и посмотрел на меня — медленно, сверху вниз, задерживаясь на моих ключицах. Его взгляд был тяжелым, осязаемым.

— Ну вот, — выдохнул он. — Теперь я тебя узнаю.

Я отшвырнул рубашку в кресло и сел на край матраса. Кровать прогнулась под моим весом. Я лег рядом, прямо в штанах, чувствуя грубую, колючую шерсть его пальто под своим боком. От него пахло дорогой и дождем.

— Борис... — позвал я в темноту.

— Чего, малый?

Он отозвался низко, почти лениво, но я чувствовал, что он не хочет спать. Его рука лежала совсем рядом с моей, и я ощущал исходящий от нее жар.

— Почему не уехал с Сарой? — спросил я, глядя в потолок. — Она ведь... она в бешенстве была. Ты видел, как она на меня посмотрела?

Борис тяжело вздохнул, и даже в темноте я кожей ощутил его раздражение. Он заворочался, матрас под нами скрипнул, и в следующую секунду он уже приподнялся на локтях, нависая надо мной сверху. Его лицо было совсем близко, глаза — два темных провала.

— Потому что не хотел. Такой ответ тебя устроит? — проворчал он. — Сара перебесится. Она всегда бесится, когда всё идет не по её сценарию. Но я приехал к тебе, Уилл. Не к ней, и уж точно не для того, чтобы спать в отеле.

Я попытался что-то вставить, возразить, что это нечестно по отношению к ней, но его большой палец вдруг резко мазнул по моей нижней губе. Я замер, перестав дышать.

— Ее красный блеск тебе не идет, — прошептал он. — Научился целоваться, все-таки? А то в прошлый раз навыки у тебя были не очень.

Жар ударил в лицо. Я резко оттолкнул его в грудь и сел на край кровати, спиной к нему. Борис повалился обратно на подушки и негромко, хрипло рассмеялся. Я сидел в темноте, кусая губы, и чувствовал, как глупая улыбка лезет на лицо. Он помнил.

— Вы переспали?

Вопрос разрезал тишину, как скальпель. Я замер. Сердце снова начало выбивать неровный ритм о ребра.

— Чего? — выдохнул я.

— Ну, ты в письме писал, — голос Бориса был ровным, почти скучающим. — Писал, что у вас «всё серьезно». Получилось или нет?

Я медленно обернулся на него. Борис лежал на спине, глядя в потолок. Но я видел, как напряглась его челюсть.

— Борис... — я замялся.

— Я жду, малый, — он чуть повернул голову. — Ты так расписывал её в красках. Неужели зря бумагу марал?

Я смотрел на него и понимал: он вытягивает из меня ту самую ложь, которой я душил себя месяцами.

— Нет, — тихо сказал я, отворачиваясь обратно. — Не переспали.

Тишина стала легкой, почти невесомой. Борис шумно выдохнул, и я готов был поклясться, что услышал в этом выдохе облегчение.

— Слабак, — бросил он, но в этом «слабаке» была какая-то странная нежность.

Он заворочался, и вдруг его рука, тяжелая и горячая, легла мне на затылок, притягивая мою голову к подушке.

— Правильно сделал, — прошептал он совсем близко к моему уху. — Нечего тебе там ловить, в этих её розовых платьях. Спи уже.

Я закрыл глаза, чувствуя его пальцы в своих волосах. Ложь рассыпалась. Остался только Борис и этот чертов запах табака, который теперь казался мне единственным правильным запахом в мире. Нас завтра ждет долгий разговор, но сейчас мне было на это плевать. Как и на Клэр. Как и на всё остальное.