ГЛАВА 12 : КАРЬЕР

Утро началось с того, что голова моя трещала, а под боком наконец-то был Борис. На такой случай в школе я заранее взял больничный — все прекрасно понимали, что я не болею на самом деле, но это было не их дело. В Калифорнии вообще было принято делать вид, что всё в порядке, пока ты окончательно не сдохнешь. Я открыл глаза и пару секунд тупо пялился в потолок, пытаясь сообразить, почему в комнате пахнет не кондиционером для белья, а пепельницей. Потом почувствовал тяжесть. Борис спал, закинув на меня руку, и его пальто, которое он так и не снял, кололо мне кожу через футболку. Он дышал тяжело, со свистом, уткнувшись носом мне куда-то в плечо. Свет из-под жалюзи резал глаза тонкими полосками. На полу валялись пустые жестянки от газировки, мой блокнот и та самая рубашка с оторванной пуговицей — жалкое напоминание о вчерашнем позоре. Я осторожно повернул голову. Борис в утреннем свете выглядел еще более смешным и жалким. Под глазами залегли глубокие тени, губы обветрились, а кудри спутались в один сплошной колтун. Я не двигался. Боялся, что если шевельнусь, этот момент рассыплется, и я снова окажусь один, на завтраке с мамой и Хоппером, обсуждая планы на лето и мой будущий колледж.

— Ты чего пялишься, малый? — прохрипел он, даже не открывая глаз.

Его голос был совсем севшим, прокуренным до основания. Он не убрал руку, только сильнее сжал мое плечо, будто проверял, не сбежал ли я за ночь обратно в свою правильную жизнь.

— Голова болит, — честно признался я, чувствуя, как от его близости внутри всё стягивается в тугой узел.

— Это от твоего пойла дешевого, — Борис наконец приоткрыл один глаз, и в нем промелькнула всё та же знакомая насмешка. — И от того, что ты слишком много думаешь, Уилл. Вредно это. Мозги закиснут.

Он тяжело перекатился на спину, и кровать под нами жалобно скрипнула. Он закинул руки за голову, выставив локти, и уставился в потолок с таким видом, будто его вообще ничего в этой жизни не колышет. А я смотрел на него и думал, что Борис, наоборот, слишком мало чувствует. Или, по крайней мере, так чертовски убедительно это показывает. Как будто у него внутри вместо сердца стоял какой-то предохранитель, который отключал всё лишнее, стоило ситуации стать хоть немного серьезной. Ему было легко. А мне казалось, что я состою из оголенных проводов, и каждое его слово — это ведро воды, которое он выливает на меня, просто чтобы посмотреть, как я буду искрить.

— Ты скучный, Уилл. — прохрипел он, выуживая из кармана пальто измятую пачку сигарет. — Но, видать, именно по этой скуке я и тосковал.

Он щелкнул зажигалкой, и первый клуб дыма поплыл к потолку, смешиваясь с золотистой пылью. Затем стряхнул пепел прямо на пол, я не удивился.

— Ну и что мы будем делать в твой официальный день прогульщика? — спросил он, щурясь от дыма.

Я закрыл глаза, вдыхая этот тяжелый, родной запах.

— Будем лежать.

— Ну и отлично, — хмыкнул он. — Лежать я мастер. Особенно если ты перестанешь так громко думать. Голова от тебя болит, малый.

***

Вниз я спустился первым, стараясь не скрипеть ступенями, хотя в голове все еще гудело, как в пустом трансформаторе. Мама уже не спала; она стояла у кухонного острова, полностью одетая, и вполголоса что-то обсуждала с Хоппером. Джим сидел на табурете, подпирая голову кулаком и сосредоточенно хмурясь на недопитую чашку кофе. Когда я зашел, мама удивленно вскинула брови и глянула на часы.

— Чего так рано встал, милый? Борис тоже проснулся? — спросила она, в ее голосе проскользнула та самая привычная тревога, которую она всегда пыталась выдать за обычную заботу.

Я подошел к столу, чувствуя себя так, будто на мне всё еще висит тяжелый слой вчерашнего дыма и пыли с карьера. Взял стакан с остатками теплого молока и хлебнул, едва чувствуя вкус.

— Он еще спит, вроде. Я не стал его будить, — соврать было проще всего. Я надеялся, что у Бориса хватит ума хотя бы полчаса не высовываться из комнаты, пока от него несет табаком и перегаром за версту.

— Так... — мама засуетилась, поправляя воротник и собирая со стола какие-то бумаги. — Мы сейчас уедем с Джимом. Ему нужно на старый склад у границы округа, там опять какие-то проблемы с сигнализацией и подростками, а я обещала помочь с документами в участке. Если хотите, можем взять вас с собой? Прокатимся, потом заедем в закусочную, пообедаем все вместе.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас сидеть в тесном салоне шерифского внедорожника, ловя на себе подозрительные взгляды Хоппера через зеркало заднего вида.

— Ма, да ну... не... — начал было я, пытаясь придумать убедительный предлог, чтобы остаться в четырех стенах.

Но меня бесцеремонно перебил голос позади. Борис стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Он выглядел на удивление бодрым для человека, который спал в пальто, а его волосы торчали в разные стороны, как взъерошенные вороньи крылья.

— Почему нет, тетя Джойс? Я только за, — он лениво потянулся, так что послышался отчетливый хруст позвонков. — А то мы всё в четырех стенах, да до карьера и обратно. Свежий воздух нам полезен, да, Уилл?

Он посмотрел на меня, и в его руках плясали те самые черти, которые всегда сулили неприятности. Он явно издевался, наслаждаясь тем, как я судорожно пытаюсь не выдать наше общее амбре. Хоппер медленно поднял голову и прищурился, втягивая носом воздух, и я замер, молясь, чтобы запах кофе на кухне оказался сильнее запаха двух косяков, выкуренных ночью.

— Вот и отлично! — обрадовалась мама, не замечая моего оцепенения. — Умывайтесь быстро, и выходим через десять минут. Борис, ты как раз расскажешь, как там в дороге, а то Уилл совсем ничего не говорит.

Борис осклабился, обнажая зубы, и толкнул меня локтем в бок, когда проходил мимо к раковине.

— Расскажу, тетя Джойс. Всё расскажу.

***

Борис ввалился в ванную следом за мной, бесцеремонно отодвигая меня плечом от зеркала. Он выглядел так, будто проспал неделю в стогу сена, но в глазах горел тот самый нездоровый азарт. Он схватил с полки мой флакон — какой-то дорогой одеколон, который Клэр подарила мне на Рождество, утверждая, что так пахнут «перспективные молодые люди».

— Господи, Уилл, ну и приторная дрянь, — хмыкнул он, но тут же начал нещадно поливать себя из распылителя.

— Эй, хватит! Ты сейчас всю комнату провоняешь! — Я попытался отобрать флакон, но Борис ловко увернулся, зажав меня между раковиной и своей тушей.

— А ты чего такой чистенький? От тебя всё еще несет яблочным шампунем этой твоей девчонки, — он осклабился и, прежде чем я успел реагировать, направил струю прямо мне в лицо. — На, приобщайся к высокой культуре.

— Борис! — я зажмурился, чувствуя, как спиртовое облако обжигает кожу.

Мы начали возиться в тесной ванной, толкаясь локтями и едва не сбивая стаканчики со щетками. Борис ржал, удерживая мои руки одной своей, а второй продолжал «дезинфицировать» нас обоих, пока в воздухе не повисла такая густая концентрация парфюма, что стало трудно дышать. Я смеялся сквозь кашель, пытаясь вырваться, и в какой-то момент мы просто замерли, тяжело дыша, уткнувшись друг другу в плечи. От него пахло моим одеколоном, дешевым табаком и чем-то еще — тем самым запахом Бориса, который невозможно было вытравить ни одной химией мира.

— Всё, малый, идем, — он сильно хлопнул меня по затылку, приглаживая мои вихры. — А то шериф начнет подозревать, что мы там варим метамфетамин.

***

Когда мы вышли к машине, Хоппер уже сидел за рулем, недовольно постукивая пальцами по приборной панели. Мама устроилась на переднем сиденье, изучая какие-то карты.

— Господи, мальчики, — мама поморщилась, когда мы залезли на заднее сиденье. — Вы что, вылили на себя целый магазин парфюмерии?

— Гигиена — залог здоровья, тетя Джойс! — Борис весело подмигнул ей в зеркало заднего вида.

Хоппер только хмуро зыркнул на нас, завел мотор и включил радио. Из динамиков повалил какой-то старый классический рок — что-то тяжелое, с хриплым вокалом и тягучими басами. Борис тут же оживился. Он откинулся на спинку сиденья, вытянув свои бесконечные ноги так, что его ботинок коснулся моей ноги, и прикрыл глаза. Он начал покачиваться в такт музыке. Медленно, плавно, едва заметно. Его голова двигалась в ритме баса, а пальцы выстукивали сложную дробь по обивке двери. Ветер из приоткрытого окна трепал его черные кудри, и в этом свете — ярком, беспощадном калифорнийском солнце — он казался еще более нереальным. Я сидел рядом, вжавшись в дверцу, и просто любовался. Я смотрел на его острый профиль, на то, как солнце высвечивает мелкие шрамы на его руках, на то, как он покусывает нижнюю губу, уходя куда-то глубоко в музыку. В этот момент мне было плевать, куда мы едем, на какой склад или в какую дыру. Пусть Хоппер везет нас хоть на край света, пока Борис вот так сидит рядом, покачиваясь в такт песне, и пока от него пахнет моими духами, смешанными с нашей общей тайной. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, глядя в окно на пролетающие мимо пальмы. Борис вдруг открыл один глаз, поймал мой взгляд и едва заметно ухмыльнулся, не переставая двигаться в ритм. Он знал, что я смотрю. Он всегда это знал. Хоппер выкрутил громкость чуть потише, когда мы выехали на шоссе. Мама обернулась к нам, оперевшись рукой о спинку сиденья. В её глазах светилось это вечное любопытство, смешанное с желанием собрать все кусочки пазла воедино.

— Так, Борис, ну рассказывай. Как добрались-то? Тяжело было? Столько миль...

Борис перестал барабанить пальцами по колену. Он вытянул шею, глядя в окно на бесконечные ряды одинаковых калифорнийских домиков.

— Да как... — он хмыкнул. — С родителями Сары ехали. Та ещё поездка, тетя Джойс. Если б я знал, я б лучше пешком дошел.

Он покосился на меня, проверяя реакцию. Я молчал, впитывая каждое его слово.

— Родители её вместе только когда нужно на кого-то орать или когда бутылка на столе одна. Отец её — это вообще отдельный вид искусства. Всю дорогу ныл про бензин и про то, какая Сара непутевая. Будто он сам образец добродетели. Она у них вечно во всём виновата: и что денег нет, и что машина разваливается, и что солнце слишком ярко светит.

Хоппер коротко глянул в зеркало заднего вида, но промолчал.

— А мама её? — тихо добавил я.

— А мать сидела впереди, обложившись какими-то таблетками и журналами с гороскопами, — Борис поморщился. — Иногда оборачивалась, чтобы сказать Саре, что та выглядит как шлюха, и тут же засыпала. Мы с Сарой на заднем сиденье как в клетке с гиенами были. Она курила одну за одной, они орали, я пытался не сдохнуть от скуки.

Я легонько пихнул его локтем в бок. Борис вздрогнул и вопросительно выгнул бровь. Я едва заметно качнул головой в сторону передних сидений, напоминая, что мы тут не одни и Хоппер с мамой всё прекрасно слышат.

— Борис, фильтруй немного, — шепнул я одними губами. — Тут взрослые, выражайся покультурнее, ладно?

Он на секунду замер, глядя на меня с таким видом, будто я попросил его заговорить на латыни. Потом на его губах проступила эта его фирменная, издевательская ухмылка. Он подался чуть вперед, поближе к маме, и его голос внезапно стал неестественно вежливым.

— Прошу прощения, тетя Джойс. Я хотел сказать, что атмосфера в автомобиле родителей Сары была... крайне гнетущей. Высокопарные беседы о смысле бытия прерывались лишь легким недопониманием сторон.

Хоппер впереди подозрительно хмыкнул, явно сдерживая смешок, а мама обернулась и мягко улыбнулась, оценив его «старания».

— Всё хорошо, Борис, мы понимаем. Дорога — это всегда стресс.

Борис снова откинулся назад, победно глядя на меня. Он незаметно для остальных поймал мою ладонь под складками своего пальто и больно сжал пальцы, тут же отпуская.

— Видишь, малый? Я само приличие, — прошептал он мне на ухо, обдав запахом того самого одеколона и табака. — А ты всё переживаешь. Скучный ты стал в своей Калифорнии, Уилл. Слишком правильный.

Я промолчал, чувствуя, как место, где он только что сжал мою руку, горит огнем. Музыка в радио сменилась на что-то более спокойное, и мы поехали дальше по залитому солнцем шоссе. Борис снова прикрыл глаза, продолжая едва заметно покачиваться в такт, а я смотрел в окно на пролетающие мимо пальмы и думал о том, что его «культурность» была еще опаснее, чем его прямота. Потому что за ней всегда пряталось что-то, что предназначалось только мне.

***

Мы свернули с шоссе на проселочную дорогу, и Хоппер сбавил скорость. Колеса внедорожника хрустели по гравию, поднимая облака мелкой белесой пыли, которая тут же оседала на подстриженных кустах. Склад оказался огромным ангаром из гофрированного железа, затерянным среди бесконечных полей. Когда машина замерла, Хоппер первым вывалился наружу, поправляя кобуру и шумно выдыхая. Мама потянулась за своей сумкой с документами.

— Ну, приехали, — констатировала она, открывая дверь. — Мальчики, вы тут посидите или проветритесь? Только далеко не уходите, здесь змей полно.

Борис открыл глаза и медленно, по-кошачьи потянулся, едва не заехав мне локтем в ухо. Он вылез из машины вслед за Хоппером, щурясь от резкого света, и тут же со свистом втянул носом воздух.

— Змеи? — он хмыкнул, оглядывая пустынный пейзаж. — Родная стихия.

Я вышел с другой стороны. Подошвы кед утонули в горячей пыли. Здесь, вдали от города, тишина была почти осязаемой, прерываемой только стрекотом цикад и далеким гулом автострады. Борис стоял у капота, засунув руки в карманы пальто, которое он так и не снял, несмотря на тридцать пять градусов жары.

— Ну и дыра, — негромко сказал он, когда Хоппер с мамой отошли к массивным дверям ангара. — Тут только трупы прятать или... — он осекся, поймав мой предостерегающий взгляд, и закатил глаза. — Или проводить культурный досуг на лоне природы, Уилл. Так лучше?

Я не ответил, просто подошел и встал рядом. Мы смотрели, как Джим возится с тяжелым замком, а мама что-то записывает в планшет. Борис вдруг повернулся ко мне, и я увидел, как на его лбу выступили мелкие капли пота.

— Пошли за угол, — кивнул он в сторону тени от ангара. — У меня там еще косяк завалялся, надо же как-то отметить это великолепное путешествие.

Я оглянулся на маму. Она была увлечена разговором с Хоппером.

— Иди, — шепнул я. — Я сейчас приду. Только не светись.

Борис мазнул ладонью по моему плечу — коротко, почти незаметно — и побрел вдоль стены склада, насвистывая ту самую мелодию. Я подождал пару секунд, делая вид, что разглядываю сухую колючку у своих ног, а потом двинулся следом за его длинной, изломанной тенью. Здесь, за углом, в густой прохладной тени ангара, пахло ржавчиной и мазутом. Борис уже привалился спиной к металлу, доставая свою заветную коробочку. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего — и той ночи на карьере, и той лжи, которую мы везли в машине, и того странного, болезненного счастья, которое я чувствовал каждый раз, когда он оказывался рядом.

— Ну и жарища, — прохрипел он, выпуская дым в сторону поля. — Как ты тут вообще живешь, малый? Это же не штат, это микроволновка какая-то.

Я встал рядом, стараясь не отсвечивать из-за угла. Сердце колотилось где-то в горле — если Хоппер учует этот запах, нам обоим будет не до шуток.

— Живу как-то, — буркнул я, забирая у него косяк. — Привыкаешь. Тут зато океан рядом.

— Океан, — Борис хмыкнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Океан — это хорошо. Только вот песок везде лезет. У Сары в трусах, по-моему, до сих пор половина пляжа Лас-Вегаса осталась, судя по тому, как она ворчала всю дорогу.

Я невольно прыснул, подавившись дымом.

— Фу, Борис. Ты можешь хоть минуту не быть мерзким?

— Я не мерзкий, я реалист, — он отобрал самокрутку обратно.

Мы постояли в тишине пару минут. Сверху по крыше ангара что-то громко шуршало — то ли птицы, то ли те самые змеи, о которых говорила мама. Борис докурил почти до фильтра, затушил бычок о подошву и щелчком отправил его далеко в колючки.

— Уилл! Борис! Вы где там застряли? — голос мамы донесся из-за угла, звонкий и бодрый. — Идемте, мы закончили!

Я дернулся, судорожно разгоняя ладонями облако дыма, которое никак не хотело рассеиваться в неподвижном воздухе.

— Блин, Борис, нас убьют. От нас разит на милю.

Борис даже не шелохнулся. Он только лениво полез в глубокий карман пальто, долго там чем-то шуршал и наконец выудил помятую пачку мятных леденцов.

— Расслабься, малый.

Он вытряхнул на ладонь две белые таблетки, одну кинул себе в рот, а вторую бесцеремонно впихнул мне прямо в губы. Его пальцы были горячими и сухими, они на секунду задержались на моем подбородке, прежде чем он отстранился.

— Жуй давай. И сделай лицо попроще, а то выглядишь так, будто у тебя в штанах килограмм кокаина.

Я начал судорожно жевать ядреную мяту, которая тут же обожгла язык.

— Идем, идем! — крикнул я в ответ маме, поправляя футболку.

Борис осклабился, похлопал себя по карманам и первым вышел из тени на слепящее солнце. Я шел следом, чувствуя во рту ледяной вкус мяты и надеясь, что мои глаза не слишком красные. Борис шагал впереди своей разболтанной походкой, как ни в чем не бывало, и я в очередной раз подумал, что его спокойствие — это самая пугающая вещь на свете. Мы загрузились обратно в машину, и в салоне тут же воцарился запах термоядерной мяты, перемешанный с тем самым одеколоном. Мама, слава богу, ничего не заметила, она была слишком увлечена обсуждением каких-то квитанций с Джимом. Трава начала догонять меня как раз в тот момент, когда мы выехали на главную дорогу. Мир вокруг стал подозрительно четким, цвета выкрутили на максимум, а желудок внезапно скрутило от такой пустоты, будто я не ел неделю.

— Заедем в «Бенни»? — спросил Хоппер, поглядывая в зеркало.

— О да, — Борис подал голос с заднего сиденья.

Через десять минут мы уже ввалились в прохладный зал закусочной. Пахло жареным беконом, луком и старым фритюром. У меня во рту скопилась слюна, и я едва сдерживался, чтобы не начать грызть меню, пока мы ждали официантку.

— Уилл, ты чего такой бледный? — мама заботливо коснулась моей руки. — Тебе нехорошо?

— Всё нормально, мам, — я быстро отвел взгляд, чувствуя, как зрачки, наверное, занимают всё пространство радужки. — Просто проголодался. Дико.

— «Проголодался» — это слабо сказано, — вставил Борис, бесцеремонно забирая у меня стакан с ледяной водой и выпивая его залпом. — Он по дороге чуть обивку в машине не сжевал. Растет парень, метаболизм, все дела.

Хоппер хмыкнул, изучая нас из-под полей своей шляпы, но ничего не сказал. Когда принесли еду — огромные тарелки с картошкой фри и сочными бургерами, истекающими сыром, — мы с Борисом замолчали. Я вгрызся в бургер так, будто это была последняя еда на планете. Вкус мяса, соленого огурца и соуса казался каким-то божественным откровением.

— Эй, полегче, малый, — прошамкал Борис, набивая рот картошкой. — Не подавись.

— Заткнись, — выдохнул я, не в силах оторваться от еды.

Борис посмотрел на меня через стол. Его глаза блестели, а в углу рта застыла капля кетчупа. Он выглядел абсолютно довольным жизнью. Под столом он вдруг сильно пнул меня своим тяжелым ботинком по щиколотке и подмигнул.

— Хорошо идет, да, Уилл? — негромко спросил он, пока мама отвлеклась на разговор с Джимом. — Куда лучше, чем тот картонный торт, который был вчера.

Я только кивнул, чувствуя, как приятная тяжесть в животе смешивается с легким туманом в голове. Трава разгоняла аппетит до небес, и в этот момент всё — и ворчание Хоппера, и суета мамы, и даже косые взгляды официантки — казалось правильным.

— Ты это... — Борис потянулся и бесцеремонно стащил с моей тарелки луковое кольцо. — Если не доешь, я помогу. Ты ж у нас хрупкий, не осилишь такую порцию.

— Осилю, — огрызнулся я, придвигая тарелку ближе к себе. — Своё ешь.

Борис хрипло рассмеялся, и этот звук был куда приятнее всей той фальшивой музыки, которую я слушал на ярмарке с Клэр. Мы сидели в дешевой придорожной закусочной, пропахшие мятой и коноплей, и я впервые за долгое время чувствовал, что я там, где и должен быть.

***

Обед подходил к концу. Я чувствовал себя так, будто меня завернули в теплое ватное одеяло — желудок был набит тяжелой, жирной едой, а трава окончательно расслабила мышцы. Борис доел свой бургер в три укуса и теперь лениво выуживал остатки картошки из моей тарелки, обмакивая их в целое море кетчупа.

— Борис, ну совесть имей, — вяло пробормотал я, даже не пытаясь его остановить.

— У меня ее нет, малый, ты же знаешь, — он засунул картофелину в рот и довольно зажмурился.

Мама с Хоппером о чем-то тихо переговаривались, изучая счет. Джим вытащил из кармана мятую купюру и бросил ее на стол, тяжело поднимаясь.

— Ну что, молодежь, подзаправились? — он поправил ремень, который явно начал давить ему на живот после стейка. — Пора двигать. У меня еще дел в участке выше крыши.

— Нам подбросить тебя до Сары, Борис? — предложила мама, вставая и поправляя сумку. — Тебе же, наверное, нужно вещи забрать или... ну, поговорить?

В воздухе повисла пауза. Я замер, сжимая в руке салфетку. Борис медленно повернул голову к окну, за которым дрожало марево над раскаленным асфальтом, и криво усмехнулся.

— Не, тетя Джойс. Сара сейчас в таком состоянии, что лучше к ней с дробовиком заходить, а не с разговорами. Я лучше у Уилла еще перекантуюсь, если вы не против. Вещи у меня в рюкзаке, всё моё со мной.

Он похлопал по своему потрепанному рюкзаку, который стоял у его ног на грязном линолеуме. Мама бросила на меня быстрый взгляд — вопросительный, ищущий подвох, — но я только кивнул, стараясь выглядеть максимально равнодушным.

— Конечно, пусть остается, — выдавил я.

— Ну, хозяин — барин, — хмыкнул Хоппер, направляясь к выходу.

Мы вышли на парковку. Жара ударила в лицо, как раскаленный утюг. Когда мы снова залезли в машину, Борис занял свое привычное место рядом со мной. На обратном пути радио играло тише. Борис откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Я смотрел на его профиль и чувствовал, как внутри всё дрожит от какой-то нелепой, острой радости. Он не уехал к Саре. Он не уехал в свой домик. Он сидел здесь, касаясь своим плечом моего, и его колено снова упиралось в мою ногу.

— Уилл, — негромко позвала мама с переднего сиденья. — Что там с Клэр?

Я почувствовал, как Борис рядом едва заметно напрягся. Он не открыл глаз, не пошевелился, но я кожей ощутил, как изменилась атмосфера.

— Все хорошо, мы встретимся сегодня. Должны.

— Ну смотри, — она отвернулась к окну. — Хорошая она девочка. Заботливая.

Борис коротко, зло хмыкнул, так тихо, что услышал только я. Он приоткрыл один глаз, скосил его на меня и беззвучно прошептал одними губами:

— Заботливая.

Я пихнул его локтем в ребра, но он даже не поморщился. Мы ехали по залитому солнцем шоссе, мимо бесконечных пальм и рекламных щитов, и я понимал, что эта идиллия — с бургерами, мамой и «заботливой» Клэр — рассыплется в прах, как только мы переступим порог моей комнаты. И, честно говоря, я ждал этого момента больше всего на свете. Родители высадили нас в паре десятков метров от поворота к дому, сославшись на какие-то срочные дела в участке. Тяжелая дверь внедорожника захлопнулась, обдав нас на прощание облаком пыли и запахом раскаленного асфальта. Машина Хоппера скрылась за поворотом, и на улице воцарилась та самая сонная калифорнийская тишина, в которой слышно только жужжание кондиционеров и далекий лай чьей-то собаки. Я уже сделал шаг в сторону калитки, чувствуя, как кеды прилипают к горячей дорожке, но Борис вдруг резко перехватил мою руку чуть выше запястья.

— Велосипеды есть еще? — спросил он, не отпуская меня. — Те самые, на которых мы тогда... ну, ты помнишь.

Я замер, глядя на его руку на своем предплечье. Воспоминание о том, как мы неслись наперегонки по разбитым дорогам, вжимаясь в рули и глотая пыль, на мгновение перекрыло всё остальное.

— Куда ж они денутся, — буркнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В гараже стоят, пылятся. Мама всё хотела их продать, но я не дал.

— Отлично, — Борис осклабился, и в его глазах снова вспыхнул тот самый азартный огонек. — Доставай. Мы пока ехали, я там, на площади за торговым центром, видел выставку картин. На улице прямо, под навесами. Поехали?

Я удивленно вскинул брови. Борис и выставка картин — это сочетание в моей голове никак не укладывалось. Это было всё равно что увидеть волка, разглядывающего кружева.

— С чего бы это вдруг? — спросил я, подозрительно прищурившись. — Тебе-то какое дело до искусства?

Борис только хмыкнул и лениво потянул меня за собой в сторону гаража, не дожидаясь согласия.

— Тебе ж интересно, нет? — бросил он через плечо. — Ты ж у нас художник, малый. Поехали, посмотрим, на что способны местные таланты. Может, ты на их фоне вообще гений.

***

Через десять минут мы уже катили по залитым солнцем улицам. Мой старый велосипед жалобно поскрипывал, а Борис на своем, который был ему явно маловат, выглядел нелепо и опасно одновременно — его длинные колени едва не задевали руль, а пальто развевалось за спиной, как черные крылья какой-то странной городской птицы. На площади было людно. Между белыми шатрами прогуливались чинные парочки и семьи с детьми, обсуждая мазки и цветовую гамму. Я бросил велосипед у забора и медленно пошел вдоль рядов холстов. Здесь были бесконечные океанские закаты, идеальные пальмы и улыбающиеся лица — всё то, что так любили в этой части штата. Слишком ярко, слишком правильно, слишком пусто. Я всматривался в детали, пытаясь найти хоть каплю настоящей жизни за этим слоем глянца. Борис плелся следом за мной на расстоянии пары шагов. Он не смотрел на картины. Он вообще не проявлял к ним никакого интереса, лишь изредка мазал скучающим взглядом по очередному натюрморту.

Он смотрел на меня.

Я чувствовал его взгляд затылком — тяжелый, пристальный, не отпускающий ни на секунду. Когда я останавливался, он тоже замирал, засунув руки глубоко в карманы своего вечного пальто и чуть склонив голову набок. Его зрачки расширились, впитывая не искусство на холстах, а то, как я хмурюсь, разглядывая чью-то неудачную композицию, как закусываю губу или как невольно подаюсь вперед, когда что-то цепляет мой глаз. Для него этой выставкой был я.

— Ну и как тебе? — негромко спросил он, когда мы остановились перед огромным полотном с изображением шторма. — Впечатляет?

— Слишком красиво, чтобы быть правдой, — тихо ответил я, не обернувшись.

— Вот и я о том же, — Борис подошел ближе, почти вплотную, так что я почувствовал тепло его тела. — Скучно тут всё, Уилл. Плоско. Ты рисуешь лучше.

Он протянул руку и на мгновение коснулся моих волос, стряхивая невидимую пылинку. Этот жест был таким естественным и одновременно таким интимным среди этой толпы чужих людей, что у меня перехватило дыхание. Я замер перед каким-то абстрактным полотном — куча синих и серых пятен, которые должны были изображать прибой, но на деле выглядели как пролитая краска. Я рассматривал мазки, пытаясь понять, зачем автор так сильно перегрузил композицию слева, как вдруг рядом нарисовался какой-то тип. На вид мой ровесник, может, чуть старше. На нем была чистая белая рубашка поло, аккуратно зачесанные волосы и тот самый взгляд «я знаю об этой жизни всё».

— Слишком много экспрессии для такого холодного колорита, не находишь? — влез он, даже не поздоровавшись. — Автор явно вдохновлялся поздним Моне, но не уловил сути световоздушной среды.

Я медленно повернул к нему голову. Борис стоял чуть позади, и я кожей чувствовал, как он напрягся, как застыл его взгляд на затылке этого парня.

— Дело не в Моне, — тихо сказал я, стараясь говорить вежливо. — Здесь нарушена перспектива. Море не может так нависать над берегом, если только это не цунами. Это просто техническая ошибка, а не «экспрессия».

Парень снисходительно усмехнулся, поправляя невидимые очки на переносице.

— О, типичный формалистский подход. Юноша, искусство — это не чертеж. Здесь важна динамика мазка, а не геометрическая точность. Вы, вероятно, не знакомы с теорией цветового контраста Гёте, иначе бы понимали, почему серый здесь доминирует...

Он начал сыпать терминами, именами и датами, всё больше распаляясь и явно наслаждаясь звуком собственного голоса. Он пытался меня задавить, переспорить, выставить недоучкой перед случайными прохожими. Я чувствовал, как краска заливает мне шею — не от стыда, а от раздражения. Я хотел что-то ответить, вставить аргумент про композиционный центр, но тут почувствовал, как Борис плавно, почти бесшумно скользнул вперед. Он встал между нами, заслоняя меня своим широким плечом. Борис не стал спорить. Он просто наклонил голову чуть набок, разглядывая парня так, будто тот был каким-то странным насекомым, которое по ошибке забрело на выставку.

— Слышь, искусствовед, — голос Бориса прозвучал низко, с той самой хрипотцой, от которой у людей обычно срабатывает инстинкт самосохранения. — Ты слишком много болтаешь.

Парень поперхнулся на середине фразы про «постмодернистский дискурс» и испуганно моргнул.

— Я... я просто обсуждал теорию... — пролепетал он, пятясь назад под тяжелым, немигающим взглядом Бориса.

— Теорию обсуждай где-нибудь в другом месте, — отрезал Борис, делая полшага вперед. — А малый сказал, что картина — дерьмо, значит, так оно и есть. Он художник, а ты — радиоприемник сломанный. Проваливай, пока я не начал обсуждать с тобой теорию челюстно-лицевой хирургии.

Тип в поло испарился так быстро, что я даже не успел заметить, в какую сторону он убежал. Борис стоял, засунув руки в карманы, и продолжал пялиться на ту самую синюю мазню, будто бросая ей вызов.

— Придурок, — бросил он, оборачиваясь ко мне. — Чего ты его слушал? У него же на лбу написано, что он книжку одну прочитал и теперь считает себя господом богом.

Я невольно рассмеялся, чувствуя, как напряжение уходит.

— Он просто хотел показаться умным, Борис. Это Калифорния, тут так принято.

— Принято у них, — ворчал Борис, снова увлекая меня к велосипедам. — Еще один такой теоретик, и я точно кому-нибудь вправлю мозги. Поехали отсюда, Уилл. Тут от пафоса дышать нечем.

Я шел за ним, глядя на его сгорбленную спину, и думал о том, что никакие теории Гёте или Моне не стоят того, как Борис только что, не задумываясь, выставил щит между мной и этим миром.

***

Обратно мы ехали молча. Только цепи велосипедов неритмично лязгали, да шины шуршали по перегретому асфальту. Солнце висело низко, вытягивая наши тени в длинные, уродливые полосы, которые то сшивались в одну, то снова разлетались по обочине. Я ехал чуть впереди и улыбался. Глупо, по-детски, закусывая губу, чтобы Борис не заметил этого. В голове, как заевшая пластинка, крутилось одно:

Заступился. Он за меня заступился.

В моей калифорнийской жизни за меня никто никогда не заступался так — без раздумий, без вежливости, просто потому что кто-то посмел косо на меня посмотреть. Я чувствовал спиной его присутствие. Он ехал позади, тяжело дыша и, наверняка, чертыхаясь про себя из-за неудобного седла, но не отставал ни на дюйм. Это было так странно и так правильно. Всё это искусство, все эти вылизанные картины под навесами — всё это казалось теперь полным бредом. Единственной реальной вещью в этом душном городе был этот скрипящий велосипед и Борис, который готов был оскалить зубы на любого, кто решит поучить меня жизни.

— Чего ты там лыбишься, малый? — донесся до меня его хриплый голос. — Затылок прямо светится.

Я не обернулся. Я только сильнее нажал на педали, чувствуя, как ветер бьет в лицо, унося остатки мяты и запаха мазута.

— Ничего, Борис. День хороший.

— Ага, хороший, — проворчал он, нагоняя меня. — Только цепь у тебя смазать надо, скрипит как нерезаная свинья. Слух режет.

Он поравнялся со мной, и я на секунду перехватил его взгляд — усталый, недовольный, но всё еще прикованный ко мне. Я знал, что он всё понял. Он всегда всё понимал, даже когда я молчал. И от этого осознания улыбка стала еще шире, а калифорнийское солнце — чуть менее тошнотворным.

Меньше всего, когда мы приедем, я ожидал увидеть Клэр. Она сидела на невысоком крыльце нашего дома, обхватив колени руками, и на фоне идеально подстриженного газона выглядела как упрек в чистом виде. Я совсем забыл, что она обещала зайти. В голове со вчерашнего дня было столько Бориса, столько копоти и дыма, что Клэр просто вымыло из памяти, как ненужный эскиз. И сейчас, когда я увидел её разочарованное лицо, мне стало по-настоящему стыдно. Борис, кажется, ощущал эту натянутую, как струна, нить между нами. Он даже не посмотрел на неё — просто молча, с каким-то демонстративным безразличием перехватил мой велосипед за руль и повез оба байка в сторону гаража. Подошвы его ботинок тяжело проскрежетали по гравию, и этот звук в повисшей тишине показался мне оглушительным. Клэр поднялась. Её белая футболка была безупречно чистой, а взгляд — колючим и обиженным.

— Уилл, я сижу тут полдня, — она развела руками, и её голос дрогнул. — Где ты был?

— Прости, — я остановился в паре шагов от неё, не зная, куда деть руки. — Мы сначала с родителями на склад ездили... затянулось всё. А потом выставка...

— Выставка? — Клэр замерла, и в её глазах промелькнуло искреннее недоумение, которое быстро сменилось злостью. — Ты был на выставке?

— Был, — выдохнул я, глядя в землю.

— Я же тебя звала, Уилл! — она шагнула ко мне, и её голос сорвался на высокую ноту. — Две недели назад просила сходить со мной на открытие в галерею. Ты сказал, что тебе это не интересно, что это скучно и «просто мазня». Какая, блин, выставка сейчас?

Я чувствовал себя идиотом.

— Просто... Борис приехал, — я запнулся, и его имя прозвучало как оправдание и приговор одновременно. — И повод появился... он предложил, и мы поехали.

Клэр бесшумно выдохнула. Она посмотрела в сторону гаража, куда ушел Борис, и на её лице отразилась такая смесь растерянности и горького понимания, что мне захотелось провалиться скворь этот раскаленный асфальт. Она стояла передо мной — правильная, любящая, своя — и понимала, что для того, чтобы я пошел на выставку, мне не нужно было искусство. Мне нужен был только он.

— Борис, значит, — тихо повторила она, и в этом коротком предложении было больше боли, чем во всех её криках. — Понятно, Уилл. Очень понятно.

Из гаража донесся глухой грохот — Борис явно не церемонился с велосипедами, расставляя их по местам. Тишина между нами стала невыносимо густой.

— Поговорим? Вдвоем? Пожалуйста? — она сделала шаг ко мне, и в её глазах была такая болезненная надежда, что мне захотелось зажмуриться.

— Да... давай, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, склизкий узел.

Мы отошли к старой яблоне в углу сада, подальше от открытых дверей гаража, где возился Борис. Тень от дерева была дырявой, жаркой, она не приносила прохлады, только резала лицо на светлые и темные полосы. Клэр замерла прямо передо мной, её пальцы нервно перебирали край футболки.

— Ты любишь меня? — спросила она так тихо, что я сначала подумал, будто это шелест листвы.

Я молчал. Тишина между нами стала осязаемой, тяжелой, как мокрое одеяло. Я слышал, как в гараже Борис с грохотом уронил что-то металлическое — кажется, гаечный ключ — и этот звук отозвался у меня в самом позвоночнике.

— Уилл? — её голос дрогнул, в нем появилась эта жалобная, просящая интонация, которую я ненавидел больше всего на свете. Потому что она заставляла меня чувствовать себя палачом.

— Люблю, — выдавил я, глядя куда-то в сторону забора.

— Врешь? — она вскинула голову, и в её зрачках отразилось небо, такое чистое и такое фальшивое. — Я же вижу, Уилл. Я же чувствую.

Я почувствовал, как внутри закипает глухая, несправедливая ярость. Ярость на неё за то, что она права. Ярость на Бориса за то, что он здесь. И на самого себя за то, что я такой трус.

— Да не вру я, Клэр! Чего ты хочешь от меня? — мой голос внезапно сорвался на крик, и я сам испугался этого звука. — Ко мне друг приехал, понимаешь? Мир не крутится вокруг тебя одной, неужели это так сложно понять? Сколько нужно еще раз сказать, что я тебя люблю? Люблю! Люблю!

Я выкрикивал эти слова, вкладывая в них всю силу своих легких, стараясь заглушить, перекричать собственные мысли, которые в этот самый момент вопили мне об обратном. Они смеялись надо мной, эти мысли. Они говорили, что «люблю» в адрес Клэр звучит как скрип ржавых качелей, в то время как одно только присутствие Бориса за спиной заставляет мое сердце колотиться быстрее. Мысли были правы. До последней чертовой буквы. Я стоял перед ней, тяжело дыша, и чувствовал, как это выкрикнутое «люблю» повисло в душном воздухе, липкое и пустое. Клэр отшатнулась, прижав руку к губам, а я не мог заставить себя даже коснуться её. За моей спиной, в глубине гаража, стало совсем тихо. Борис перестал шуметь. Я кожей чувствовал, что он стоит там, в темноте, и слушает каждое моё фальшивое слово. Клэр смотрела на меня так, будто я её ударил. В её глазах стояли слезы, но она не давала им скатиться, и от этого её взгляд казался стеклянным. Мое «люблю», брошенное ей в лицо как вызов, вибрировало в воздухе, и чем дольше длилась тишина, тем очевиднее становилось, насколько оно мертвое.

— Ты не меня перекрикиваешь, Уилл, — тихо сказала она, и её голос был гораздо страшнее моего крика. — Ты себя пытаешься убедить.

Она развернулась и пошла к калитке. Не побежала, не закатила истерику — просто ушла, ссутулившись, как будто за эти пять минут постарела на десять лет. Стук калитки отозвался в моей груди глухим ударом. Я остался стоять под яблоней. Жара давила на плечи, во рту пересохло, а на языке всё еще стоял тот приторный привкус мятной конфеты, которую мне дал Борис. Я чувствовал себя полным дерьмом. Самым настоящим, первосортным ничтожеством. Из тени гаража медленно вышел Борис. Он не спешил, потирая испачканные в мазуте пальцы о край своего пальто. Он остановился в нескольких шагах, щурясь от солнца, и посмотрел на меня. В его взгляде не было сочувствия. Там была какая-то странная, холодная насмешка, смешанная с чем-то похожим на торжество.

— Ну и сцена, малый, — произнес он своим низким, дребезжащим голосом. — Прямо как в тех дешевых мелодрамах, которые тетя Джойс смотрит по телеку. «Люблю! Люблю!» — он передразнил мой сорвавшийся голос, и это прозвучало так гадко, что я невольно сжал кулаки.

— Заткнись, Борис, — выдохнул я, не оборачиваясь к нему.

— А то что? Тоже начнешь на меня орать, какой ты верный и любящий? — он подошел ближе, и я почувствовал его запах — табак, металл и мой одеколон. — Кого ты обманываешь, Уилл? Её? Себя? Меня ты точно не надуришь.

Он встал прямо передо мной, загораживая солнце. Его тень накрыла меня целиком, принося мимолетную прохладу, которая на самом деле была ледяной.

— Зачем ты это сделал? — я наконец поднял на него глаза. — Зачем потащил меня на эту выставку? Ты же знал, что она придет. Знал, что я забыл.

Борис пожал плечами, доставая из кармана измятую сигарету. Он прикурил, не отводя от меня взгляда, и выпустил дым мне прямо в лицо.

— Хотел посмотреть, насколько далеко ты готов зайти в своей маленькой уютной лжи, — ответил он, и в его глазах блеснуло что-то острое. — Оказалось — до самого края. Ты же чуть не задохнулся, пока это выкрикивал.

Он протянул руку и коротким, резким движением вытер след от моих собственных слез, который я даже не заметил. Его палец, пахнущий мазутом, оставил грязный след на моей скуле.

— Пошли в дом, художник, — бросил он, разворачиваясь.

Я смотрел на его удаляющуюся спину — на эти острые лопатки под тяжелой шерстью пальто — и понимал, что он только что разрушил мою жизнь. Разрушил легко, одной прогулкой на велосипедах. Я зашел в дом следом за ним. В прихожей было прохладно, гудел кондиционер, но этот воздух казался мне спертым. Борис уже скинул свои тяжелые ботинки прямо посреди прохода и по-хозяйски направился на кухню, шурша пачкой сигарет. Я остановился у косяка, глядя, как он облокотился на столешницу, выискивая пепельницу. Внутри у меня всё дрожало — то ли от злости, то ли от того, что я только что натворил под яблоней.

— Борис, — позвал я. Голос звучал глухо, как из бочки.

Он не обернулся, только щелкнул зажигалкой.

— М-м? — отозвался он, выпуская струю дыма в сторону маминых чистых занавесок.

Я сглотнул ком в горле и решил спросить прямо. Без этой всей шелухи, без намеков, которые он так любил превращать в издевательства.

— Тебе к Саре надо, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Она там одна, у этих своих родителей ненормальных. Ты же за этим приехал, да? А мне... мне надо еще раз поговорить с Клэр. Нормально поговорить. Извиниться хотя бы.

Борис замер с сигаретой у самого рта. Он медленно, очень медленно повернулся ко мне. В полумраке кухни его глаза казались совсем черными, без единого отблеска. Он смотрел на меня так долго, что я начал слышать собственное сердцебиение.

— Надо, значит? — переспросил он. Голос стал тихим, вкрадчивым, и от этого по спине пробежал холодок. — К Саре. К Клэр. Всё по полочкам разложил, малый. Такой правильный, аж тошно.

Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние. От него пахло улицей и этим его вечным отрицанием всего нормального.

— И о чем ты с ней говорить собрался? — он прищурился, разглядывая меня, как какую-то диковинную букашку. — Еще раз проорешь, как ты ее любишь?

— Это не твое дело, — огрызнулся я, отступая на полшага. — Я просто хочу всё исправить.

— Исправить, — Борис хмыкнул и стряхнул пепел прямо на пол, даже не глядя.

Я хотел что-то возразить, толкнуть его, выставить за дверь, но руки будто налились свинцом. Я просто стоял и смотрел, как он медленно тушит сигарету о край моей любимой кружки, которую я забыл на столе.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезал он.

Я смотрел на черное пятно от пепла на дне кружки и чувствовал, как меня колотит мелкая дрожь. Борис стоял так близко, что я видел каждую нитку на его дурацком пальто.

— С чего ты взял, что можешь мне указывать? — я попытался выдавить из себя хоть каплю достоинства, но голос звучал жалко. — Это мой дом, Борис. Моя жизнь. Моя девушка, в конце концов.

Борис вдруг хрипло рассмеялся — коротко, как будто кашлянул. Он протянул руку и схватил меня за подбородок, заставляя задрать голову. Пальцы у него были жесткие и холодные.

— Твоя девушка? — переспросил он, почти касаясь своими губами моих. — Та, которой ты только что врал в лицо, надрывая связки?

Я хотел оттолкнуть его, но руки не слушались. Воздуха в кухне стало катастрофически мало.

— Ты ее не любишь, Уилл, — прошептал он, и в этом шепоте было столько правды, что мне захотелось зажать уши. — Ты просто боишься быть один.

— Ты ничего не знаешь, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Она... она добрая. Она настоящая. С ней всё понятно и просто.

— Понятно и просто, — Борис скривился, как от зубной боли, и наконец отпустил мое лицо. — Ну и иди. Иди к ней. Падай на колени, извиняйся. Обещай, что больше не будешь водиться с «плохим русским».

Он отошел к окну и демонстративно отвернулся, снова доставая пачку сигарет.

— Иди, — бросил он через плечо. — Дверь там же, где и была. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Я стоял посреди кухни, глядя на его спину. Ключи от дома жгли карман. Клэр, наверное, еще не дошла до своего дома, она наверняка шла медленно, надеясь, что я побегу за ней. Я должен был побежать. Это был мой последний шанс остаться тем Уиллом, которого все знали и любили.

Но я не шевельнулся.

— Почему ты такой ублюдок, Борис? — тихо спросил я.

— Потому что я не умею врать себе, — ответил он, даже не оборачиваясь. — В отличие от некоторых художников.

Я сел на табурет, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. В голове всё еще звенел мой крик под яблоней, и этот звон теперь казался похоронным маршем по всему, что я пытался построить в Калифорнии.

— Она меня не простит, — сказал я в пустоту.

Борис наконец обернулся. Он посмотрел на меня почти мягко — если это вообще было возможно для него.

— И слава богу, малый. Считай, она оказала тебе услугу.

Он, не дожидаясь моего ответа, потянулся к плите. Чайник бахнул о конфорку с тяжелым металлическим звоном. Борис крутанул ручку газа, и синее пламя с хлопком облизало дно. В кухне стало слышно только это шипение. Борис стоял спиной ко мне, опершись ладонями о край столешницы.

— Чай будешь? — спросил он, не обернувшись.

Голос у него был обычный. Как будто мы не только что похоронили мои отношения с Клэр прямо под яблоней. Как будто он не вытирал мне слезы грязным пальцем минуту назад. Я сидел на табурете, тупо разглядывая свои кеды, испачканные в пыли от той самой выставки. В горле пересохло так, что я едва мог сглотнуть.

— Буду, — выдавил я.

Борис начал греметь шкафчиками. Он выудил две разные кружки — мою с отбитой ручкой и какую-то дурацкую, розовую, которую, кажется, оставила здесь Клэр в прошлый раз. Он швырнул в них пакетики дешевого черного чая.

— Ты так и будешь там сидеть с лицом побитой собаки? — бросил он через плечо. — Бросила она тебя, Уилл. Не конец света. Найдешь себе другую «хорошую девочку», которая будет вешать твои мазюльки на холодильник и печь невкусное печенье.

Я промолчал. Мне не хотелось спорить. Мне вообще ничего не хотелось, кроме как провалиться сквозь землю. Чайник начал мелко подрагивать, издавая нарастающий свист. Борис выключил газ, и в наступившей тишине звук льющейся в кружки воды показался неестественно громким. Он бросил туда по три ложки сахара — я видел, как он это делает, не спрашивая, — и подошел к столу. Он поставил кружку прямо передо мной. От нее валил густой пар, пахнущий заваркой и чем-то терпким. Борис сел напротив, обхватив свою кружку обеими руками, и уставился на меня в упор.

— Пей, — скомандовал он. — А то выглядишь так, будто сейчас в обморок шмякнешься. Не хватало еще, чтобы Хоппер пришел и решил, что я тебя пытал.

Я взял кружку. Она обжигала пальцы, но это было даже приятно — хоть какое-то физическое ощущение в этом тумане.

— Почему ты всегда всё портишь? — тихо спросил я, глядя в темную жижу чая.

Борис отхлебнул из своей кружки, даже не поморщившись от кипятка, и вытер рот рукавом.

— Я не порчу, малый. Больно, зато честно. Тебе же самому тошно было от этой всей ванили, признайся.

Он подался чуть вперед, и в свете кухонной лампы его глаза блеснули чем-то, что я не мог разобрать.

— Чай пей, художник. Остынет — будет совсем фигня.

Тишина на кухне стала густой, как неразмешанный сахар на дне кружки. Борис сидел напротив, лениво помешивая ложечкой в своей чашке, и этот звук — тонкий металлический звон — вгрызался мне в виски. Он не смотрел на меня, его взгляд блуждал где-то по облупившейся краске на подоконнике, но я чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Это было то самое давящее чувство, от которого я бежал и к которому прибежал в итоге сам. Чай обжигал горло, но вкуса я не чувствовал. В голове всё еще стоял образ Клэр, уходящей по дорожке. Её ссутуленные плечи. Её белая футболка. Я медленно поставил кружку на стол. Звук получился слишком громким. Борис даже не вздрогнул, только чуть приподнял бровь. Я встал. Стул жалобно скрипнул по линолеуму. Не говоря ни слова, я развернулся и вышел из кухни, чувствуя на спине его тяжелый, изучающий взгляд. На улице жара уже начала спадать, сменяясь тем самым золотистым предвечерним светом, который в Калифорнии всегда казался мне фальшивым, как открытка. Я прошел мимо яблони — старался даже не смотреть в ту сторону — и толкнул тяжелую дверь гаража. Внутри пахло мазутом, старой резиной и Борисом. Мой велосипед стоял там, где он его бросил — криво, прислоненным к какому-то хламу. Я схватился за руль, чувствуя ладонями прохладный металл. Мне нужно было ехать. Куда угодно. Просто крутить педали, пока мышцы не начнут гореть, а из головы не выветрится этот запах дешевого чая и табака. Я выкатил велосипед на дорожку. Гравий хрустел под колесами, и этот звук казался мне единственным честным звуком за весь день. Я уже занес ногу над рамой, когда услышал позади тихий скрип дверных петель. Я не оборачивался. Я знал, что он стоит на крыльце. Знал, что он смотрит, как я пытаюсь сбежать от того, что он только что расковырял во мне своими грязными пальцами.

— Далеко собрался, малый? — донесся его голос, ленивый и хриплый.

Я не ответил. Я просто нажал на педаль и рванул с места, чувствуя, как цепь натянулась с коротким лязгом. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы, которые я так старательно прятал в доме. Я ехал прочь от дома, прочь от Клэр, прочь от этого запаха табака, понимая, что всё равно вернусь. Потому что Борис — это единственное, что в моей жизни было не из краски и глянца. Я гнал так, что легкие горели, а перед глазами плыли кровавые круги. Велосипед подпрыгивал на каждом камне, цепь лязгала, как кандалы, но я не сбавлял скорость. Я знал, что он едет сзади. Слышал этот тяжелый, неритмичный хруст гравия под его шинами. Борис не кричал, не просил остановиться — он просто висел на хвосте, как черная тень, которую невозможно стряхнуть, сколько ни крути педали. Карьер возник внезапно — огромная, выжженная дыра в земле, залитая ядовитым оранжевым светом заходящего солнца. Я вылетел на самый край, туда, где тропинка обрывалась в пустоту. Колесо сорвалось, посыпалась крошка, и я уже почувствовал этот тошнотворный момент невесомости, когда земля уходит из-под ног. Резкий рывок за шиворот едва не удушил меня. Борис дернул с такой силой, что я отлетел назад, впечатываясь спиной в сухую траву и пыль. Велосипед, жалобно звякнув, завалился на бок у самой кромки обрыва.

— Ты че, совсем дурной?! — Борис навис надо мной, тяжело дыша. Глаза у него были дикие, зрачки расширены на весь глаз, а лицо — белое, как мел. Он вцепился в мои плечи, встряхивая. — Ты убиться решил из-за этой куклы? Из-за того, что я правду сказал?!

Я попытался оттолкнуть его, ударить в грудь, но руки были ватными. Я захлебывался этим горячим воздухом, пахнущим озоном и гарью.

— Отвали, Борис! — прохрипел я, чувствуя, как лицо кривится от невыносимой боли где-то глубоко в грудной клетке. — Пожалуйста, просто отвали... Я тебя ненавижу. Слышишь? Ненавижу тебя!

Голос сорвался. Первое рыдание вырвалось из меня против воли — какой-то жалкий, надрывный скулеж. Я закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от его пристального взгляда, но слезы уже текли сквозь пальцы, горячие и позорные. Борис замер. Его ярость испарилась мгновенно. Он не ушел, опустился на колени прямо в пыль и рывком притянул меня к себе. Его пальто, жесткое и пропахшее всем плохим, что было в нашей жизни, накрыло меня, как кокон.

— Я знаю, малый, — прошептал он мне в макушку, и я почувствовал, как его подбородок упирается в мою голову. Его руки сжались на моей спине так сильно, что стало трудно дышать, но именно это мне и было нужно. — Знаю. И я тебя тоже.

Я вцепился в его рукава, комкая грязную ткань, и зарыдал в голос, уткнувшись ему в плечо. Это была самая горькая и самая честная правда на свете. Мы ненавидели друг друга за то, что были отражениями в разбитом зеркале. За то, что ни один из нас не мог быть нормальным без другого. За то, что он разрушил мою ложь, а я был единственным, кто видел его страх. Вокруг нас расстилалась калифорнийская пустыня, тихая и безразличная, а мы сидели на краю этой пропасти, два идиота, которые не умели любить, не причиняя боли. Солнце окончательно скрылось, и в наступивших сумерках его шепот казался единственным звуком во всей вселенной:

Я тебя тоже, Уилл. Я тебя тоже.

— Ты меня так достал, Борис, — выдохнул я ему в плечо, и голос мой прозвучал на удивление жалко, почти как стон.

Внутри всё еще полыхало — та самая смесь из ярости, стыда за Клэр и этого душного, липкого чувства, которое просыпалось во мне только рядом с ним. Моя рука, словно живя своей жизнью, сама полезла вверх по его груди, сминая жесткую шерсть пальто. Я чувствовал под ладонью, как бешено колотится его сердце, сбивая ритм моего собственного.

— Сам тянешься же, — хрипло отозвался Борис.

В его голосе не было привычного торжества, только выжженная усталость. Но он не отстранился. Наоборот, он замер, позволяя мне делать всё, что угодно. Я повел носом по воротнику его пальто, впитывая этот невозможный коктейль из табачного перегара, пыли и его собственного, острого запаха. Поднялся выше, к самой шее, там, где кожа была горячей и пахла солью. Я чувствовал, как у него дернулся кадык, когда я почти коснулся его губами.

— Ну всё, не переусердствуй... — пробормотал он, и я ощутил, как его пальцы на моем плече судорожно сжались, впиваясь в кость.

Когда мое лицо было в паре сантиметров от его щеки, когда я уже готов был сорваться в это безумие окончательно, Борис резко, почти грубо отвернулся. Его голова мотнулась в сторону, подставляя под мой взгляд лишь его острый профиль на фоне темнеющего неба.

— Не надо, малый, — отрезал он.

Голос у него стал холодным, как лед в пустом стакане. Он не оттолкнул меня, но между нами мгновенно выросла стена, такая же непреодолимая, как край этого карьера. Я замер, уткнувшись лбом в его плечо. Воздух стал тяжелым, колючим.

— Почему? — прошептал я в ткань пальто.

— Потому что не надо, — повторил он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. Он всё еще смотрел в пустоту карьера.

Я приподнялся на локте, чувствуя, как колючая трава впивается в кожу. Адреналин после гонки и слез еще не выветрился, он бил в голову, заставляя говорить то, на что в здравом уме я бы никогда не решился.

— А если я хочу? — выдохнул я прямо ему в ухо.

Борис замер. Его плечи под тяжелым пальто на секунду напряглись, а пальцы, зарытые в волосы, судорожно сжались. Он медленно закрыл глаза и тяжко, со свистом выдохнул, будто я только что нанес ему удар.

— Уилл... — прошептал он. — Ты сейчас не хочешь. Ты просто разбит. Тебе нужно чем-то заткнуть ту дыру, которую ты сам в себе проделал, когда орал на Клэр. А я... я самый удобный способ это сделать, да?

Он наконец повернул ко мне голову, приоткрыв глаза. В них отражался серый свет уходящего дня, и они выглядели абсолютно бездонными.

— Ты потом проснешься утром в своей чистой постели, посмотришь на свои чистые стены и захочешь сдохнуть от того, что ты натворил со своим «лучшим другом». Опять.

Он протянул руку и коротким, почти болезненным жестом щелкнул меня по носу, пытаясь вернуть ту самую дистанцию, которую я только что разорвал в клочья.

— Я не твой пластырь, малый. И я не собираюсь помогать тебе ненавидеть себя еще сильнее.

Мы все еще лежали в этой колючей траве, и воздух между нами, казалось, можно было резать ножом — такой он был густой и пыльный. Слова Бориса про пластырь, про Клэр, про утро в чистой постели — всё это пролетало мимо, как шум машин на автостраде. Он пытался быть благоразумным, он, чертов Борис Павликовский, строил из себя взрослого, пока у самого жила на шее билась так, что видно было в сумерках. Я должен был сделать то, о чем мечтал с самого лета.

— Ты не мой пластырь, — выдохнул я, и мой голос наконец перестал дрожать, стал твердым и каким-то чужим. — Да, ты мое всё, Борис.