ГЛАВА 10 : ДЕНЬ СУРКА

Сентябрь начался незаметно. Клэр училась в другой школе, так что виделись мы редко — пару раз в месяц по субботам. Мы сидели в парке или в кафе, ели мороженое и почти всё время молчали. Без Бориса оказалось, что нам особо и не о чем разговаривать. Она была хорошей, правильной, но она была чужой. В школе я ни с кем не общался. Просто переходил из кабинета в кабинет, записывал лекции и зубрил биологию. Она давалась легко — в костях и мышцах всё было логично, не то что в жизни. Я задерживался в библиотеке до самого закрытия, лишь бы не возвращаться домой слишком рано. Дома всё напоминало о нём. Мне все казалось, что я зайду, а он сидит, курит и матерится на русском. Но раскладушка так и стояла в углу моей комнаты, к моему сожалению, пустая. Мама её не убирала, а я не просил. Мама вообще стала вести себя странно. Она не задавала вопросов, не лезла в душу, просто постоянно была где-то рядом. То какао принесет, то яблоко почистит и положит на край стола, пока я учусь. Иногда она заходила, садилась на мою кровать и просто смотрела, как я пишу.

— Уилл, может, позовешь Клэр на выходных? — спросила она как-то вечером. — Я пирог испеку. Хоппер обещал прийти пораньше.

Я смотрел в учебник и видел, как она ждет моего кивка. Ей очень хотелось, чтобы у меня всё было «как у людей».

— Да, мам. Хорошо. Позову.

Мы часто сидели на кухне вдвоем. Она говорила о каких-то мелочах в магазине, о скидках на порошок, о соседской собаке. Я кивал, делал вид, что слушаю. Она была моим единственным якорем, но даже ей я не мог сказать, что внутри у меня всё выгорело.

— Ты изменился, — сказала она однажды, убирая посуду. — Посерьезнел. Взрослый совсем стал.

Я ничего не ответил. Я просто ждал, когда закончится этот день, чтобы начался следующий — точно такой же.

Самому Борису я не писал: боялся, или не хотел, или всё вместе. Не знаю. Поэтому, когда мама крикнула, что на моё имя пришло письмо, сердце ухнуло куда-то вниз. Конверт был тонкий, почти невесомый. Внутри — пара фраз о том, чтобы я «не кис в своей школе», и фотка. Фотка с ней. Борис на ней выглядел по-настоящему счастливым: скалился в объектив, обнимая Сару за плечи. Я честно пытался за него радоваться, но глаза мгновенно наполнились слезами, а самого меня затрясло от ядовитой ревности. В тот момент до боли захотелось схватить самый жирный перманентный маркер и зачеркнуть её лицо. Замазать так, чтобы ничем нельзя было оттереть. Тогда я не мог назвать это чувство, которое разрывало грудную клетку, зато сейчас понимаю всё. Мне жаль того мелкого Уилла — он ведь ни черта не вдуплял. Ни того, что с Борисом ему ничего не светит, ни того, что это и была любовь.Я сомневаюсь, что эта пучеглазая блондинка чувствовала к нему хоть каплю того, что чувствовал я. Рассматривала ли она его кудри, когда он засыпал? Знала ли, что он пьет только обжигающий черный чай без грамма сахара? Борис всегда брал пару конфет вприкуску.

— Если еще и сахара туда накидать, это совсем по-pidorski будет, малый, — приговаривал он.

А еще он принципиально не вытаскивал заварку из кружки. Она знала об этом? Или о том, как он мог ни с того ни с сего положить ладонь на закипающий чайник? В первый раз я чуть с ума не сошел от ужаса. А он стоял спокойный, глядя в никуда. Я потом три дня мазал его ожоги, бережно бинтовал пальцы, а он только хмыкал. Я тогда не понял, что это было — будто у него предохранители в голове перегорели. Сейчас пазл потихоньку собирается в моей башке. Впервые «замыкание» случилось в бассейне, когда он случайно коснулся моей руки под водой. Я сдуру обхватил его ладонь, не желая отпускать. Борис выпучил глаза, на секунду сжал мои пальцы в ответ так, что кости хрустнули, а потом отдернулся, как от открытого огня. Смешно. Когда он касался раскаленного металла, ему было плевать. Но стоило ему коснуться меня...Я убрал фотку в самый низ ящика, придавив учебником истории. Достал его зажигалку, щелкнул. Пламя дрожало на сквозняке. Я смотрел на огонь и думал: интересно, а Сара знает, что когда ему страшно, он матерится на русском так быстро, что слова сливаются в рык? Или для неё он просто «прикольный рок-музыкант», с которым весело гонять на велике?

***

Суббота всё равно наступила, хоть я и надеялся, что время как-нибудь заклинит на той пятнице с письмом. Дом пропах маминым черничным пирогом, сладкий запах «нормальности», от которого мне хотелось выть. Мы сидели в гостиной, ели этот пирог, и всё было так... правильно. Так тошнотворно правильно. Клэр улыбалась мне, пачкала губы черникой, а я смотрел на неё и чувствовал себя манекеном. Если бы я сейчас открыл рот, из меня посыпались бы опилки. Мне сейчас до боли жаль её. Глупая, влюбленная девчонка, которая думала, что со мной можно построить что-то настоящее. Она не знала, что я уже давно разобран на части и собран неправильно. Что внутри меня тикает не сердце, а какая-то горькая русская тоска, которую никто никогда не вытащит из моей груди. Я сидел там, сжимая в кармане Борисову зажигалку, и думал только об одном: если я сейчас щелкну пламенем, загорится ли этот чертов черничный пирог вместе со всей нашей фальшивой, идеальной жизнью?Мы пошли ко мне в комнату смотреть кино. Я выключил свет, Клэр положила голову мне на плечо. Её волосы пахли шампунем с ароматом яблока. Чисто. Я обнял её механически, и вдруг меня прошибло холодным потом. Прямо над её головой, в углу, стояла пустая раскладушка Бориса. И в этой темноте мне казалось, что я вижу тень его кудрей, слышу его хриплое дыхание. Я зажмурился, вцепившись пальцами в спинку дивана так сильного, что ногти хрустнули. Клэр вздрогнула, спросила: «Уилл, тебе плохо?». «Нет, Клэр. Всё хорошо», — соврал я, и этот Вегас, который я видел на фотке, вдруг показался мне самым реальным местом на земле, а эта комната с Клэр на плече — декорацией к дешевому спектаклю, в котором я обречен играть главную роль до конца своих дней. А потом я почувствовал её руку. Сначала на колене — просто лишнее тепло, а потом она медленно поползла выше, к бедру. Я замер и перестал дышать. Я бы в жизни не поверил, что это Клэр, если бы не вспомнил, с кем она водилась весь последний месяц. Сара. Это она её научила. Я прямо видел, как Сара показывает ей эти движения, объясняет, куда жать, чтобы «сработало». Меня чуть не вывернуло. Клэр старалась, но для меня она сейчас была как лаборант, который плохо выучил методичку и просто делает всё по пунктам. Я смотрел на её пальцы и хотел только одного: чтобы она убрала руку. Чтобы в комнате снова стало пусто и тихо, как до её прихода. Клэр наклонилась ближе, её волосы коснулись моей щеки. Пахли яблоком. Слишком приторно.

— Уилл? — прошептала она. Голос дрожал, она явно нервничала. — Ты чего такой тихий?

Я медленно повернул голову. Она смотрела на меня, ожидая какой-то реакции, «правильного» ответа на свой «раздражитель». Она ждала, что я обниму её, поцелую, сделаю то, что делают нормальные десятиклассники в субботу вечером.

— Жарко просто, — сказал я. Голос прозвучал чужо и сухо, как надиктованный текст в учебнике.

Я аккуратно взял её за запястье и убрал её руку со своего бедра. Клэр замерла. Её лицо мгновенно пошло красными пятнами.

— Извини, — она отстранилась, поправляя юбку. — Я, наверное... мне лучше пойти.

— Да, — кивнул я. — Наверное.

Я проводил её до двери. Мама что-то крикнула из кухни про пирог, но Клэр только буркнула «спасибо, миссис Байерс» и почти выбежала на улицу, в калифорнийское пекло.

***

Я не стал отвечать Борису. Не хотелось. От одного осознания того, что они там вытворяют с Сарой, выворачивало наизнанку. Мерзость. Ещё и фото мне прислал, додумался же. И только сейчас, стоя на балконе с сигаретой, стащенной у Хоппера, я понимаю: Борис научил меня всему этому. Он был чудовищем, но я упрямо замечал лишь первые четыре буквы этого слова. Я дал себе клятву: всё, хватит. С этой деструктивной дружбой покончено. Пора браться за голову. Подтянуть математику, в конце концов, или записаться в какую-нибудь тупую секцию по футболу, куда ходила половина моих одноклассников. Я уже почти верил, что смогу стать «нормальным».Но потом... потом приходило письмо.

— Уилл! Родной! Тебе письмо! — кричала мама из прихожей.

И я, зачем-то сорвавшись с места и перепрыгивая через ступеньки, летел вниз. Выхватывал конверт из её рук, разрывая бумагу прямо на ходу, даже не дойдя до комнаты.

«Малый, привет! Как ты там? Ещё не сдох? Надеюсь, нет, потому что пока я жив — ты тоже живи, ну и наоборот, помнишь? У нас почтальонша уволилась, приходится самому бегать на почту, а она далековато от меня. Короче, теперь я ещё и спортсмен — ну, это так, для галочки, не более :Р И что-то с почтой у нас творится в целом, письма задерживаются. Я твоё так и не получил. Ты же его отправил, да? Я жду, не забывай про меня. Б.»

Я перечитал последние строки трижды. «Я твоё так и не получил». В груди что-то болезненно сжалось, как при спазме. Я его наказывал так, как умел. Молчанием. Только сам толком не понимал, за что именно. За то, что он половину лета провел в обнимку с Сарой? Или, может быть, за то, что он упрямо делал вид, что мы не целовались тогда у меня на кровати, не держались за руки на крыше? Ложь, которую я старательно выстраивал всю неделю посыпалась сухой штукатуркой. Борис ждал. Борис бегал на почту. Я зашел в комнату и сел на кровать. Руки мелко дрожали. Он не получил письма, потому что я его не писал. Я хотел его наказать своей тишиной, а в итоге наказал только себя. Потому что теперь, глядя на этот клочок бумаги, я понимал: я сейчас достану чистый лист. Я не открою учебник. Я буду писать ему. Снова и снова, пока пальцы не сведет судорогой. Потому что без этих его «малый, ты как?» я, кажется, действительно начинал понемногу сдыхать. Я вырвал лист из середины тетради по биологии. Край получился неровным, с бахромой, но мне было плевать. Ручка едва писала, пришлось расписывать её на полях, оставляя черные круги, похожие на мишени.

«Борис, привет. Я жив. Извини, что не писал — завалили в школе так, что из библиотеки выхожу только к закрытию. Десятый класс — это не шутки, тут одна биология выжимает все мозги, про математику вообще молчу. Пытаюсь стать нормальным, как ты и советовал. Записался на футбол. Тренер говорит, у меня неплохой рывок, хотя я пока просто бегаю за мячом, как идиот. На выходных была Клэр. Мы сидели у меня, смотрели кино. Знаешь, кажется, она хотела со мной переспать. Я прямо кожей чувствовал, как она ждет чего-то, лезет ко мне. Наверное, твоя Сара её хорошо проинструктировала. Странно всё это. В общем, у меня тут "идиллия". Пирог мамин, футбол, Клэр на коленях. Всё как у людей. Рад за твоего "спортсмена", не перетрудись там на почте. Письма, наверное, и правда теряются. Но я пишу тебе сейчас. Видишь? Я здесь. У.»

Я сложил листок вчетверо. Врать было легко, но на душе оставался осадок, как от грязной воды. Я не написал ему, что когда Клэр трогала моё бедро, я представлял, как ломаю ей пальцы. Не написал, что её яблочный шампунь вызывал у меня приступ удушья. Я заклеил конверт, придавив его ладонью. Оправдался. Только почему-то от этой мысли хотелось разбить зеркало в ванной. Я подошел к окну и снова чиркнул его зажигалкой.

— Ну давай, Борис, — прошептал я в темноту калифорнийской ночи. — Порадуйся за малого. У него всё отлично.

***

В один из вечеров, когда я снова зарывался в учебники, пытаясь вызубрить всё и сразу, мама тихо зашла в комнату.

— Малыш, ты как?

На секунду мне почудилось «малый» — низким, хриплым голосом с тем самым акцентом. Сердце предательски дернулось, но я тряхнул головой, вытряхивая наваждение вместе с остатками здравого смысла.

— Я нормально, мам.

— Учишься? — она подошла ближе, коснувшись плеча. — Я так тобой горжусь. Ты уже решил, куда будешь поступать?

— Я ещё думаю, мам.

Я врал. Я ни о чем не думал, кроме того, как дожить до следующего утра и не дернуться к конверту с фотографией Бориса.

— Я заметила, что ты часто таскал мою книжку из путешествий, — мама слабо улыбнулась, и в её глазах промелькнуло что-то такое, от чего мне стало стыдно за свою ложь. — У меня есть ещё одна. В который раз убеждаюсь, что ты мой мальчик. Не зря я всё выписывала.

Она положила на стол старую записную книжку в грубой плетеной обложке и легонько чмокнула меня в лоб. Когда дверь за ней закрылась, в комнате снова воцарилась эта удушливая тишина. Я открыл первую страницу. Бумага была желтоватой, шершавой, сохранившей запах старого дома и чего-то давно забытого. Там, прямо посередине, аккуратным почерком было выведено короткое четверостишие. Я прочитал его один раз, потом второй, и буквы начали расплываться перед глазами, потому что это было не про мамины путешествия. Это было про меня.

Мои глаза в тебя не влюблены, Они твои пороки видят ясно. Но сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно.

А внизу была ещё одна приписка:

В своём несчастье одному я рад,Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.

Я перевернул страницу. Дальше почерк становился более беглым, нетерпеливым. Записи чередовались с какими-то зарисовками: очертания незнакомых городов, схемы созвездий, формулы, которые я не понимал.

«Иногда мне кажется, что я состою из воды и страха. Вода — это то, что позволяет мне течь дальше, не замирая на месте. Страх — это то, что заставляет меня оглядываться. Но хуже всего — это то мгновение, когда я перестаю бояться. Когда я понимаю, что готова сгореть, лишь бы еще раз почувствовать этот жар».

Я замер. Каждая строчка отзывалась во мне тупой, пульсирующей болью. Я ведь тоже был готов сгореть. Готов был вдыхать его перегар, терпеть его выходки, забинтовывать его ожоги, лишь бы он просто был рядом. Лишь бы он снова сжал мои пальцы в бассейне. Мама писала про свои путешествия, про людей, которых встречала, про чувства, которые испытывала. Но для меня её книжка стала учебником по выживанию в мире, где любовь — это не конфеты и поцелуи под луной, а грязная, деструктивная зависимость, от которой нет лекарства.  Всю жизнь я только и делал, что выстраивал стены. Держал всех на расстоянии вытянутой руки, вымерял дистанцию с точностью до миллиметра. А потом появился Борис. И я, дурак, взял и рядом с ним эту руку опустил. Сдался без боя. И ведь страшно было до усрачки, и жутко, и... весело. Стоишь перед ним совершенно голый, без щита и доспехов, дурацки улыбаешься, смотришь прямо в глаза и думаешь: «ударит или нет?». У него ведь кулаки чесались постоянно. И он бьёт. Не кулаком, нет. Бьёт словами, поступками, этим своим молчанием в письмах, фотографией с Сарой. Бьёт метко, прямо туда, где тоньше всего, где я сам снял защиту. Порой я сижу здесь, в этой душной комнате, и думаю: лучше б тебя вообще не было, Борис. Лучше б я никогда не встречал тебя на той заправке, не бинтовал твои ожоги, не тонул с тобой в бассейне. Было бы проще. Серо, скучно, но проще. И тут же, в ту же секунду, понимаю, что лучше тебя в моей жизни тоже нет и не будет. Что без этой боли я просто перестану существовать.Наверное, это и есть та самая биология, про которую мама писала. Когда ты влюбляешься настолько, что чувствуешь: твоей любви хватит и на второго человека. Хватит на нас обоих. Даже если у него её к тебе нет ни капли. Даже если он сейчас обнимает другую в каком-то чужом, далёком Вегасе. Я достал из ящика стола его зажигалку. Пальцы привычно легли на холодный металл. Щелчок. Язычок пламени дрогнул на сквозняке.

***

Октябрь в Калифорнии — это та же жара, только выгоревшая добела. Я больше не писал Борису. Того одного письма, где я наврал про футбол и идиллию с Клэр, мне хватило, чтобы почувствовать себя последним дерьмом. Теперь я просто ждал. В школе я окончательно превратился в тень. Клэр больше не пыталась меня трогать. Она вообще на меня не смотрела — прошла мимо в коридоре, обдала запахом своего яблочного шампуня и даже не повернула головы. Она теперь всё время терлась с какими-то девицами из группы поддержки. Стала красить губы слишком ярко, носить юбки покороче. Типичная «школьная королева» в процессе сборки. Я смотрел на неё и видел только то, как Сара прорастает в ней, как вирус. С Тони стало совсем скучно. Он приходил к нам, садился за стол, доставал свой альбом и начинал сопеть. Шепелявить он не перестал, но стал делать это как-то по-новому.

— Потмотри, Уилл, — промямлил он, выговаривая «с» как «т», — этто очень редкая марка. Итпания, пятьдефят четвертый год.

Я смотрел на его пухлые пальцы, на то, как он аккуратно берет пинцетом эти бумажки, и мне хотелось ударить по столу так, чтобы всё это разлетелось к чертям. Мама улыбалась ему, подливала чай и смотрела на меня так, будто я тоже должен был сейчас достать альбом и начать что-то коллекционировать. А я коллекционировал только письма. Они приходили редко. Раз в пару недель. Борис писал коротко, будто ему было лень держать ручку.

«Малый, ты чего заглох? Футбол твой мозги вынес? У нас тут адская духота. Сара купила себе новый купальник, теперь пол-района на неё пялится. Вчера видел пса, один в один как у твоего соседа, помнишь того косого лабрадора? Короче, пиши, а то я решу, что ты там совсем зазвездился со своей Клэр. Б.»

***

В один из дней в середине декабря у нас пошел дождь. Он предвещал зиму, которая всё ещё была где-то рядом, хоть я и не ощущал её так, как она должна ощущаться. Не было снега, елок, новогодних подарков, и праздничного настроения тоже не было. Мы не отмечали Новый год как раньше — просто поздравляли друг друга, иногда, если были деньги, могли подарить что-то символическое. К чему я веду: вечером того дождливого дня к нам постучали. Это была Клэр.

— Я войду?

Я замялся. Мы почти не общались последний месяц, потому что она окончательно влилась в компанию девчонок из школы и стала похожа на разряженную куклу — с яркими губами и парой цветных прядей в волосах.

— Проходи.

Она была промокшая до нитки. Я выдал ей чистое, наглаженное мамой полотенце и усадил на кухню. Дома никого не было. Она громко отхлебнула чай, который я ей только что налил, оставляя на кружке след от помады.

— Прости, Уилл.

— За что?

— За то, что я такая дура. Я хотела привлечь твое внимание, а сделала только хуже.

Я молчал.

— Ты совсем другой стал... не такой, какой был летом. Мне так не хватает того Уилла. Все девчонки в моем окружении хвастаются: «Ой, а мой мне цветы подарил», «А мы с моим в кино сходили». А я ничего не могу сказать! У меня вроде и есть парень, а вроде его и нет. Ты мне скажи, мы с тобой встречаемся или я всё это выдумала?

Вопрос ударил в лоб. Она вывалила на меня всё это и ждала ответа. А что я могу ответить ей сейчас? Я сидел, смотрел на неё, на тушь, что стекала под глазами, оставляя черные полосы, на её губы, на размазанную помаду. Она ждала. А я не понимал: в какой момент всё пошло не так? Передо мной хорошая девочка, она, между прочим, не уродлива — насколько я слышал, за ней даже бегала пара старшеклассников, а она бегала за мной, пока я бегал за Борисом. Смешной треугольник. Но если так подумать, что мне это даст? Что мне может дать Борис? Это ведь смешно. Я хотел, чтобы он меня целовал, но не строить ведь мне с ним будущее, верно? Мне нужна будет жена, с которой мы построим семью, родим детей. Всё как у всех. Нет. Я не хочу как у всех. Но и с ним нельзя. Хотя... точно ли нельзя? Кто сказал?

— Да.

Я выпалил это на автомате, будто самому себе запрещая думать о чем-то подобном в отношении Бориса. Я сам перерезал нить. Клэр облегченно выдохнула, её рука скользнула по столу, находя мою, и я сжал её руку в ответ. Я должен, я обязан её полюбить. Может, не так сильно, как она, но должен.

— Уилл...

Она выдохнула это, ловко огибая стол, и опустилась на мои колени. Я гладил её по волосам — они переливались в моих пальцах, мягкие, нежные, всё ещё пахнущие яблоком. Я своим игнорированием довел её до этого, а она, бедная, пыталась меня привлечь как могла. Сидит теперь передо мной, на коленях, думает, наверное, что всё, добилась своего. А в голове моей, словно вороны, крутятся мысли: «Кудри Бориса жесткие, черные как уголь, и никогда в жизни не будут пахнуть яблоком».На кухне было тихо, только дождь барабанил по стеклу. Я сидел, не шевелясь, и чувствовал, как тепло её тела просачивается сквозь мои джинсы. Это должно было быть приятно. это должно было вызывать хоть какой-то импульс, рефлекс. Но внутри была пустота. Клэр прижалась щекой к моему плечу, оставив на футболке мокрый след и мазок тональника.

— Уилл.. ты.. ты хочешь? — прошептала она, поднимая голову.

Тушь под глазами размазалась ещё сильнее, делая её похожей на грустного клоуна. В её глазах было столько надежды, столько дурацкой, слепой веры в то, что моё «да» всё исправит, что мне стало физически дурно. Во рту появился металлический привкус, как будто я только что лизнул батарейку. Я посмотрел на её губы. Они были припухшими от слез, накрашенными. В голове вспыхнула картинка из прошлого: Борис стоит на балконе, щурится от солнца, затягивается сигаретой, и его губы — обветренные, вечно покусанные — шевелятся, произнося моё имя.

— Да, — соврал я во второй раз. голос прозвучал чужо и сухо, как надиктованный текст.

Я наклонился и поцеловал её. Это было похоже на то, как если бы я поцеловал манекен в магазине. Мягко, податливо, безвкусно. Я чувствовал вкус её помады, вкус чая, вкус её отчаяния, но не чувствовал ничего своего. Мое тело просто выполняло программу. раздражитель — реакция. Но в этой цепи не хватало главного звена — тока. Клэр ответила с такой готовностью, с такой жадностью, что я едва не задохнулся. Её руки взлетели мне за шею, прижимая сильнее. Она думала, что это начало. она думала, что мы наконец-то станем «как все». А я в этот момент думал о том, что ее запах — это яд. Он проникает мне под кожу, травит мои мысли, пытается вытравить оттуда запах Бориса. Я отстранился первым. Клэр посмотрела на меня, её зрачки были расширены, на щеках проступил румянец. Она улыбалась.

— Я так рада.. — прошептала она.

Я заставил себя улыбнуться в ответ. Эта улыбка, наверное, выглядела как гримаса боли.

— Мне нужно.. Мне нужно в туалет, — соврал я в третий раз.

Я аккуратно снял её со своих колен и вышел из кухни. Я не пошел в туалет. Я пошел в свою комнату и плотно закрыл дверь. В комнате было темно и душно. Я сел на кровать, запустил руки в волосы. Я сделал это. Я выбрал Клэр. Я потянулся к ящику стола и достал его зажигалку. пальцы привычно легли на холодный металл. Щелчок. Я смотрел на огонь и понимал: я могу сжечь все его письма, могу выбросить зажигалку, могу жениться на Клэр и нарожать с ней кучу детей. Но пока я жив, пока моё сердце бьется, его жесткие, черные кудри будут пахнуть для меня вкуснее любого яблока в мире.

***

Январь в Калифорнии был выбеленным, сухим и абсолютно мертвым. Солнце висело в небе плоским желтым блином — светило ярко, до рези в глазах, но не грело ни черта. Я окончательно превратился в гребаного робота: встал, почистил зубы, надел наглаженную мамой рубашку, пошел имитировать жизнь. В школе Клэр липла ко мне, как расплавленная карамель. На переменах она закидывала свои тонкие руки мне на шею, постоянно что-то щебетала, строила планы.

— Уилл, ты же купишь синий галстук? Под мое платье? — спрашивала она, прижимаясь ко мне всем телом прямо у шкафчиков.

— Куплю, Клэр. Какой скажешь.

Она тянулась к моим губам, оставляя на них вкус липкого блеска, и я отвечал — послушно, механически, как заведенная игрушка. Иногда она заходила ко мне после уроков, мы сидели на диване, и она клала голову мне на колени, заставляя перебирать ее волосы. Они были мягкими, шелковистыми, совсем не такими, как те черные колючие кудри, которые снились мне каждую ночь. Вечера проходили в компании Тони. Это была моя добровольная пытка. Он сидел на полу моей комнаты, разложив свои бесконечные кляссеры, и сопел над ними, как старый неисправный паровоз. В комнате пахло пыльной бумагой и его дешевым чаем с бергамотом.

— Фотри, Уилл, — шепелявил он, тыча своим пухлым пальцем в какую-то желтую бумажку, — Этто ориджинал, тридфатые годы. Фмертельно редкая вефь.

Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думал: господи, какой же ты нудный, Тони. Мне хотелось схватить все его марки, этот сраный «ориджинал», и швырнуть их в окно, а самого его вытолкать взашей, чтобы больше никогда не слышать это свистящее сопение. Но я улыбался. Я кивал. Я был «хорошим другом». А письма от Бориса копились под матрасом. Иногда, когда дом затихал и даже мама с Хоппером переставали греметь посудой, я доставал тот самый конверт с фотографией. Борис и Сара. Его рука на ее плече. Его оскал. Я смотрел на него до боли в глазах. Пару раз, сидя в темноте, я ловил себя на позорных, липких мыслях. Я представлял, как мои пальцы скользят по его лицу на фото, задерживаясь на губах, а потом опускаются ниже, к собственному телу. В горле становилось тесно, внизу живота всё скручивало от тяжелого, грязного желания, от которого хотелось выть. Я зажмуривался, чувствуя, как краснею в пустоте комнаты от осознания того, что я творю с его снимком, и судорожно отпихивал фото обратно в конверт. Это было неправильно. Это было мерзко. Это было слишком честно для того «нормального» Уилла, которого я так старательно строил. ***

Февраль принес липкую влажность и серые рассветы. Я продолжал свою игру. Мы с Тони теперь болтали о всякой ерунде. Он был простым и прозрачным, как стекло. Иногда я ловил себя на мысли, что почти завидую его шепелявому спокойствию. Он не знал, что такое задыхаться от чужого имени в голове. Мама выглядела счастливой. Она порхала по кухне, пекла пироги и подкладывала нам с Тони печенье. Она видела только верхушку айсберга. Однажды она зашла, когда мы с Клэр сидели на крыльце, и я обнимал ее за плечи. Мама улыбнулась так тепло, что мне стало физически дурно от собственной лжи. Затем я позвонил Джонатану. Просто хотелось услышать голос человека, который знал меня настоящего.

— Как ты там, мелкий? — голос брата в трубке звучал глухо.

— Нормально. Учусь. С Клэр вот... встречаемся.

— Это хорошо, Уилл. Правда. Ты заслужил немного покоя.

Я молчал, сжимая трубку так, что кости на пальцах белели. Джонатан рассказывал про свои съемки, а я думал о том, что мой «покой» — это просто медленная смерть под наркозом. С Клэр всё было идеально «ровно». Я заходил за ней по утрам, мы вместе завтракали. Она больше не плакала — она успокоилась, поверила. Я был мягким, внимательным, дарил ей всякие безделушки. Я даже начал привыкать к запаху яблок. Он стал моим обезболом. Когда она целовала меня в коридоре на глазах у всей школы, я закрывал глаза и притворялся, что я — это не я. Но писем стало уже семь. Я ждал ночи, чтобы снова прикоснуться к его словам. Одно из них было совсем коротким, написанным на вырванном клочке тетрадного листа:

«Малый, я тут сдыхаю. Скучно пиздец. Сара опять ушла к своим подружкам, а я сижу и смотрю в стену. Здесь всё не то. Воздух не тот, люди не те. Без тебя даже ругаться не с кем нормально. Пиши хоть иногда, а то я реально скоро забуду, как ты выглядишь. И твой почерк тоже забуду. Я бы не хотел. Б.»

Я сидел на подоконнике, пока февральский ветер гнул пальмы за окном. Я всё еще не отвечал. Я держался за свою «нормальность», как утопающий за бритву, чувствуя, как она режет мне ладони. Но это не могло длиться вечно, и я это понимал, и стал понимать это отчетливее, когда очередное пришедшее от него письмо было не про Сару. Оно было про меня.