ГЛАВА ВТОРАЯ

(ДАРЬЯ)

Второй день в автобусе сливался в монотонную череду: тряска, мелькание пейзажей за окном, разговоры попутчиков, которые я почти не слушала. Окно слегка дребезжало на стыках дороги, а в проходе время от времени грохотала тележка с термосами - будто кто-то нарочно отбивал ритм уставшей поездки. Глаза тяжелели, веки опускались сами собой, и я провалилась в сон - глубокий, без сновидений.

А потом вдруг - темнота. Абсолютная, густая, будто мир выключили. И жара, невыносимая, давящая, от которой даже дышать становилось тяжело. Запахи ударили первыми: гарь, раскалённый металл, пыль, въедающаяся в горло.

Я распахнула глаза и первое, что увидела, - русого парня совсем близко. Он смотрел на меня так, будто я только что вернулась с того света.

- Проснулась?! Слава богу! - выкрикнул он и тут же прижался ко мне, дрожа всем телом, а потом заплакал.

- Эй, что случилось? Почему все спят?

Он отстранился, вытер рукавом лицо, но руки у него всё равно тряслись.

- Они... больше не проснутся... - прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что она будто осела в воздухе, как пепел.

Оглянувшись, я увидела картину, которую разум отказывался принимать: два автобуса, смятые, как жестяные банки, чёрные от копоти; вокруг на земле лежали люди, неподвижные, неестественно вывернутые, накрытые чем‑то вроде пледов и курток. Всё это выглядело как кадр из фильма, который случайно поставили на паузу.Звук полицейской сирены резанул по ушам, потом ещё один. Запахи гари и пыли стали гуще, будто сама реальность пыталась меня задушить. Мир качнулся, поплыл, и я снова провалилась в темноту. Последнее, что я чувствовала, - тепло от рук парня, крепко державших меня, чтобы я не упала.

Когда я очнулась, вокруг уже не было ни дыма, ни криков, ни разбитых автобусов. Надо мной нависал обычный потолок - с лёгкой трещиной в углу и тусклой лампочкой. Пахло не гарью, а чем‑то домашним: чаем, хлебом, стиральным порошком.

В дверях стоял тот самый парень. Он замер, увидев, что я открыла глаза, и тут же шагнул ближе.

- Так ты проснулась? Как себя чувствуешь? - он говорил быстро, будто боялся, что если сделает паузу, то растеряет слова.

- Ты вообще кто? Где я?! Кто я?..

Вопрос «кто я» прозвучал странно даже для меня самой - не как паника, а как сухая констатация: внутри была пустота, но не пугающая, а какая‑то ровная, спокойная. Будто я стояла на пустом перекрёстке и ждала, когда кто‑нибудь подскажет, в какую сторону идти.

- Ты у меня дома. Случилась авария. Все погибли. Только мы с тобой живы остались...

- Шутишь? Кто ты?! Похитил меня, да? Думаешь, я поверю тебе?!

- Я Кирилл. Вот. Твой паспорт, - он протянул мне небольшую книжечку, стараясь не делать резких движений, будто я была диким зверьком, которого можно спугнуть одним неверным жестом. Дрожащими пальцами я открыла паспорт. Фотография смотрела уверенно, будто та девушка точно знала, кто она такая. А я не знала. Потом я взяла телефон с разбитым экраном, посмотрела на себя в отражении стекла - и не увидела в этом лице ни одной знакомой черты. Будто смотрела на чужую.

- Меня зовут Анастасия? Двадцать три года...

- Наш автобус ехал из Турции в Ростов‑на‑Дону. Нам пришлось осматривать твои вещи, чтобы найти документы. Прости.

- За что ты извиняешься?

- Я попросил полицию проверить данные о тебе, когда подтвердили, что у тебя ретроградная амнезия. Они взломали твой телефон и позвонили контактам, взяли нужную информацию. Ты помнишь, как читать или писать?

- Да, это я помню. Но... не помню себя. Расскажи обо мне всё, что нашлось.Кирилл вздохнул, будто собирался с силами, потом сел на край стула у окна, подальше от кровати, чтобы не нависать, не давить. Он достал из папки несколько листков - отчёт, выписки, какие‑то заметки - и начал читать ровным, спокойным голосом, без лишней драмы, как будто боялся, что эмоции могут меня добить.

Когда он закончил, на секунду повисла тишина.

- Я не трону тебя. Прости. Сложно, наверное, в чужом доме, да и когда даже себя не помнишь, - Кирилл сочувственно опустил голову, и в этой неловкой, искренней позе было столько человечности, что мне вдруг захотелось ему верить.

- Даша... так я себя называла... звучит как чушь собачья, - пробормотала я, пробуя имя на вкус, и оно не прилипло, не стало своим.

- Твои подруги из универа это подтвердили.- Почему ты мне помогаешь? - спросила я, чувствуя, как пересохло во рту, и эта сухость вдруг стала самой настоящей, самой ощутимой вещью в комнате.

Кирилл выдохнул, встал, подошёл к тумбочке, взял графин и налил воду в стакан - будто прочитал мои мысли.

- Это простая человечность. Меня учили быть добрым и помогать нуждающимся. Мне не нужна особая на то причина, - он поставил стакан рядом со мной, не слишком близко, но так, чтобы я могла дотянуться.

И почему‑то я ему верила. Верила, что он просто помогает мне, без подвоха, без ожиданий.

- Тебя допрашивать не будут. Полежи немного, можешь телевизор посмотреть, а я пока схожу за продуктами.

- А не легче заказать?

- Мне легче пойти в магазин и выбрать действительно качественный товар. Тебе что‑то нужно?

- Нет.

- Ладно, я скоро вернусь.

Он задержался в дверях, будто хотел сказать что‑то ещё, но только кивнул, как будто подтверждая самому себе: «всё будет нормально», и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Взяла стакан, сделала глоток. Вода была прохладной, настоящей. И в этот момент я поняла: даже если я не знаю, кто я, даже если всё прошлое стёрлось, у меня всё ещё есть сейчас. И этого пока достаточно.