Глава 32

«Багрянец на хрустале...»

Несколькими минутами ранее, до того как Юнги позвонит Чонгуку...

В садовой беседке поместья Чон царила тишина. Она была бы почти мирной, если бы не тяжесть слов, зависших в воздухе. Лето дышало июльской жарой, лениво пели птицы в кронах деревьев, но Хаюн этого не замечала. Она сидела на деревянной скамье, подтянув колени к груди и обхватив их руками, словно пытаясь стать как можно меньше.

Юнги сидел рядом. Его поза выражала крайнюю степень сосредоточенности: локти уперты в колени, пальцы массируют виски. Он молчал уже несколько минут, переваривая ту исповедь, которую Хаюн только что закончила.

Она рассказала ему всё. Каждое подозрение, каждую деталь, которую ей удалось выудить за неделю их отсутствия. Она говорила о господине Кане, старом садовнике, который открыл ей страшную правду о госпоже Пак. О том, как три года назад эта женщина, казавшаяся верной тенью их дома, планомерно травила её, подсыпая в еду препараты, блокирующие возможность забеременеть.

Но это было не самое страшное. Хаюн передала ему подслушанный разговор экономки с Чимином. Так же она рассказала о комнате мониторинга, где госпожа Пак ловко манипулировала системой безопасности, ослепляя камеры в нужные моменты, превращая огромный дом в лабиринт с «мертвыми зонами».

Юнги чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Пак Чимин. Это имя жгло слух. Он прекрасно помнил этого парня — скользкого, амбициозного, с гнильцой в характере, которую Чонгук разглядел слишком поздно. Когда его с позором вышвырнули из компании, Юнги думал, что они больше никогда о нем не услышат. Но, к сожалению он вернулся, его буквально несколько минут назад увела охрана!

«— Почему сейчас? Спустя три года?» — крутилось в голове у Юнги. Ответ напрашивался сам собой: месть — это блюдо, которое Чимин предпочитал подавать холодным, используя свою мать как троянского коня в самом сердце семьи Чон.

Юнги хотелось вскочить, ворваться в дом, вышвырнуть экономку за шиворот и выбить из неё местонахождение сына. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но взгляд на Хаюн, хрупкую, но решительную, заставил его остаться на месте. Сейчас нельзя было действовать импульсивно.

В кармане Юнги завибрировал телефон. Он достал его, взглянул на экран и тяжело вздохнул.— Что-то случилось? — тихо спросила Хаюн, заметив, как поменялось его лицо.

— Из офиса пишут, — ответил он, убирая телефон. — Нужно ехать, забрать документы по одному из строительному объекту, который мы обсуждали в командировке. Дело срочное.

Он помедлил, глядя на неё с тревогой, а затем твердо добавил:— Знаешь что? К черту документы. Я сейчас позвоню им, скажу, чтобы переносили встречу на завтра. Я не оставлю тебя здесь одну с этой чёртовой женщиной.

Хаюн вдруг замахала руками, прерывая его.— Нет, Юнги, не смей. Раз дела зовут — поезжай. Ты ведь быстро вернешься?

— Постараюсь обернуться за час, — хмуро пообещал он.

— Вот и отлично. Не беспокойся обо мне. Я пойду к себе в комнату, закроюсь и просто отдохну. Скоро ведь должен приехать Чонгук, верно?

Юнги кивнул, уже доставая телефон, чтобы набрать номер друга.— По сути, он уже должен быть на подъезде. Я сейчас уточню.

Хаюн поднялась на ноги, её взгляд стал серьезным. Она сделала шаг к Юнги и осторожно взяла его за руку, заглядывая прямо в глаза.— Пожалуйста, Юнги... обещай мне. Никому ни слова. Пока что. Ни госпожа Пак, ни охрана, не должны ни о чём догадаться, а самое главное ничего не говори Чонгуку,

Юнги удивленно вскинул брови.— Хаюн, он должен знать, в какой опасности мы все находимся.

— Нет, — отрезала она. — Госпожа Пак и её люди не должны ничего заподозрить. Если Чонгук узнает, он не сможет сдержаться. Он разнесет здесь всё, и Чимин снова ускользнет из его рук. Нам нужно поймать их на месте преступления. Когда они будут уверены, что мы ничего не знаем. Когда они не будут этого ожидать. Пожалуйста.

Юнги долго смотрел на неё, взвешивая риски. В её словах была логика, хоть сердце и требовало немедленной расправы. Наконец он осторожно сжал её ладонь в ответ.— Хорошо. Будь по-твоему. Но обещай мне: сиди в комнате и не выходи, пока я или Чонгук не переступим порог дома.

— Обещаю, — тихо, но уверенно кивнула Хаюн.

Юнги еще несколько секунд всматривался в ее лицо, словно пытаясь найти в нем хоть тень сомнения, которая позволила бы ему остаться. Но Хаюн держалась стойко. Наконец он медленно разжал пальцы, выпуская ее руку, и, поудобнее перехватывая телефон, направился прочь по узкой гравийной тропинке.

Хаюн стояла в тени беседки, провожая его взглядом. Юнги миновал пышные кусты гортензий, поднялся по ступеням террасы и скрылся в прохладной глубине дома. Спустя пару минут тишину сада прорезал низкий, уверенный рык двигателя. Звук удалялся, пока не затих совсем за воротами особняка.

Хаюн закрыла глаза и глубоко, по-настоящему выдохнула. Казалось, вместе с этим выдохом с ее плеч сползла невидимая бетонная плита, давившая на нее всю последнюю неделю. Она рассказала всё. Теперь она не одна в этой войне. Развязка была близка — Хаюн чувствовала это кожей, как чувствуют приближение грозы по тяжелому, наэлектризованному воздуху. Внутри копошилось нехорошее предчувствие, но оно перекрывалось странным азартом: скоро всё тайное станет явным.

Посидев еще немного, наслаждаясь последними минутами одиночества, она поднялась и не спеша пошла к дому. Подходя к массивным дверям террасы, распахнутым настежь, Хаюн вдруг остановилась.

Прямо на полу, у самого порога, стояла небольшая ваза из тяжелого резного хрусталя. В лучах полуденного солнца она пускала по стенам яркие, слепящие блики.

Хаюн нахмурилась, упирая руки в бока. — Откуда она здесь? — прошептала она себе под нос. Служанки никогда не оставляли вещи в проходах, тем более такие хрупкие. Возможно, кто-то из персонала отвлекся или это была чья-то глупая забывчивость. Но ваза стояла так странно, будто её специально выставили на пути.

Подавив внутреннее раздражение, Хаюн наклонилась и подняла тяжелое стекло. Ваза была холодной, несмотря на жару. Хаюн решила сама занести её в холл, чтобы не оставлять на проходе.

Внутри особняк встретил её непривычной, почти звенящей тишиной. Огромный холл, залитый светом, казался вымершим. Ни звука шагов, ни звона посуды из кухни. Это безлюдье уже начинало пугать, становясь нормой последних дней. Хаюн прошла по начищенному паркету, её шаги глухо отдавались от высоких потолков. Она гадала, где сейчас госпожа Пак — затаилась ли она в своей каморке или снова «проверяет» камеры?

В дальнем конце холла стоял великолепный антикварный шкаф-витрина из темного дерева с цельными стеклянными дверцами, за которыми поблескивал дорогой фарфор. По одну сторону от него висела массивная картина в позолоченной раме, по другую — тянулось панорамное окно, под которым уютно расположился мягкий бархатный диван.

Хаюн решила оставить вазу на полу в нише между шкафом и диваном, чтобы она не мешалась. Она подошла ближе, на мгновение залюбовавшись игрой света в стекле витрины, и мельком взглянула на собственное отражение. Она уже начала медленно наклоняться, чтобы поставить хрусталь на пол, как вдруг...

— А ты действительно считаешь себя здесь хозяйкой, не так ли?

Голос, раздавшийся прямо за ее спиной — тихий, вкрадчивый и пропитанный ядом — заставил сердце Хаюн совершить безумный кувырок и рухнуть куда-то вниз.

Она буквально подскочила на месте от неожиданности. Пальцы мгновенно ослабли, и тяжелая хрустальная ваза выскользнула из рук. Громкий, оглушительный треск разорвал тишину холла — ваза вдребезги разбилась о мраморный пол, разлетаясь на тысячи острых, сверкающих осколков.

Хаюн резко отпрянула, прижимая руку к груди. Перед ней, небрежно прислонившись к косяку, стоял Чимин. На его лице играла ехидная, торжествующая улыбка, а в глазах светилось неприкрытое наслаждение её испугом.

Хаюн почувствовала, как к горлу подступает липкий страх, но она из последних сил сжала кулаки, заставляя себя стоять прямо.— Ты?! — голос сорвался, но она тут же взяла его под контроль. — Как... что ты здесь делаешь? Тебя ведь вышвырнули отсюда несколько минут назад! Как ты смог снова пройти мимо охраны?!

Чимин издал короткий, лающий смешок, медленно отлепляясь от стены. Он сделал шаг к ней, его взгляд лениво прошелся по разбитому хрусталю у её ног. — Какие мы суровые, — протянул он, издевательски растягивая слова. — Настоящая госпожа особняка! Прямо дрожь берет. Хочешь знать, как я попал сюда, принцесса?

Он подошел еще ближе. Хаюн инстинктивно сделала шаг назад, и подошвы её туфель с противным, резким хрустом прошлись по осколкам вазы. Этот звук показался ей предвестником катастрофы.

— Видишь ли, Хаюн-а... — Чимин склонил голову набок, подавая немного вперёд, его улыбка стала еще шире, превращаясь в хищный оскал. — У каждого в этом доме есть свои секреты. Свои маленькие тайные ходы и свои... верные люди. Не забивай свою красивую голову такими сложными вещами. Тебе это скоро не понадобится.

***

Хаюн резко вдохнула сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как внутри всё дрожит от смеси ужаса и закипающего гнева. Она закусила губу до боли, пытаясь подавить рвущийся наружу крик, и запустила пальцы в свои распущенные волосы, сжимая их у корней. Эта физическая боль помогала ей хоть немного прийти в себя, усмирить взбунтовавшиеся эмоции и удержаться от того, чтобы не вцепиться ногтями в лицо этого смазливого лиса.

Она снова опустила взгляд на пол. Осколки хрусталя лежали повсюду, издевательски поблескивая в лучах солнца. «— Почему никто не идет? Куда все делись, чёрт побери?!» — лихорадочно думала она. Огромный особняк, в котором всегда сновали служанки, казался вымершим. Тишина была неестественной, тяжелой, словно дом сам содействовал преступнику.

Сама не зная зачем — возможно, поддавшись инстинкту хозяйки, пытающейся исправить хаос, или просто желая занять руки, Хаюн медленно и аккуратно опустилась на колени. Она начала собирать крупные куски хрусталя в кучу.

Чимин, наблюдая за каждым ее движением с нескрываемым интересом, последовал её примеру. Он опустился на корточки напротив, рассматривая её так, словно она была редким экспонатом в музее. Его взгляд медленно скользил по её лицу: задерживался на длинных, подрагивающих ресницах, на лихорадочном румянце, выступившем на бледных щеках, и, наконец, на губах. В его глазах вспыхнуло нечто пугающее — вязкое, темное желание впиться в них прямо здесь и сейчас.

— Зачем ты всё это делаешь? — голос Хаюн был тихим, она старалась придать ему твердости, продолжая собирать осколки. — Какие цели ты преследуешь? Чего именно ты хочешь добиться, врываясь в чужой дом?!

Чимин улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго.— Столько вопросов, мой цветочек... — протянул он, склонив голову. — Напомни, ты всегда была такой любопытной?

Он медленно потянулся рукой к её лицу, намереваясь коснуться щеки, но Хаюн резко одернула голову. Её жест не был агрессивным, но он был четким отказом. Тень перемены в лице Чимина промелькнула мгновенно, на долю секунды его маска любезности сползла, обнажив холодную ярость. Но он тут же вернул себе самообладание.

— Отвечая на все твои вопросы разом... — он замолчал на секунду, выдерживая театральную паузу, наблюдая за её движениями...

В этот момент Хаюн как раз потянулась за небольшим, острым как бритва кусочком стекла. И прежде чем она успела его поднять, тяжелая ладонь Чимина накрыла её руку, пригжимая её к полу и сжимая пальцы с невероятной, ломающей силой.

Хаюн вскрикнула. Острые края хрусталя безжалостно впились в её ладонь и нежную кожу пальцев. Она попыталась вырвать руку, но Чимин держал мертвой хваткой, только сильнее надавливая на её кисть. Боль была острой, обжигающей. Глаза Хаюн мгновенно застлали слезы, а сквозь плотно сжатые пальцы проступили первые капли густой алой крови. Они медленно растекались, окрашивая под собой белый мрамор и пачкая прозрачные осколки лежавшие рядом.

— Пожалуйста... отпусти... — сдавленно прошептала она, вцепившись свободной рукой в его запястье, пытаясь ослабить хватку.

Чимин будто не слышал её мольбы. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли жалости, только безумное торжество.— О чем это я? Ах да... отвечая на твои вопросы: мне нужна ты. И бизнес твоего дорогого муженька. Но в первую очередь, конечно, ты!

Он резко подался вперед, так что их лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга. Хаюн чувствовала его дыхание на своей коже.— Чонгук будет ползать у меня в ногах, моля о пощаде. А ты... ты станешь моим единственным и самым ценным трофеем. Ты будешь скрашивать мою жизнь, Хаюн.

Она изо всех сил старалась не разрыдаться. Боль в руке стала почти невыносимой, казалось, лезвие рассекло плоть до самой кости. В поисках хоть какой-то зацепки, Хаюн метнула незаметный взгляд вверх, в угол холла. Камера. Маленький красный огонек горел, не мигая. «— Она работает... она всё видит...» — эта мысль дала ей крошечную надежду на спасение, но в то же время она вспомнила действия экономки в комнате мониторинга.

Чимин наконец обратив внимание на её слезы, медленно поднял свободную руку и большим пальцем смахнул влажную дорожку с её щеки. — Ну-ну, милая, не плачь. Я ведь люблю тебя, очень сильно. Поверь, вскоре всё будет совсем иначе.

Его палец переместился на её нижнюю губу, несильно надавливая, заставляя Хаюн содрогнуться от отвращения. Затем он как-то печально, почти искренне вздохнул.— Жаль... как же жаль сейчас уходить. Но у меня есть дела, которые не ждут.

Он наклонился еще ближе и прошептал прямо ей в ухо, намеренно задев губами щеку:— Не скучай, сладкая моя. Я еще вернусь.

Чимин резко разжал руку. Хаюн тут же прижала раненую ладонь к груди, чувствуя, как кровь пачкает её одежду. Он порывисто встал на ноги, оправляя одежду и, бросив короткое «До встречи», направился прочь. Но он пошел не к парадному выходу, а направился в противоположную сторону — в сторону служебных коридоров, ведущих к черному выходу. Он знал этот дом слишком хорошо.

Хаюн осталась сидеть на полу среди разбитого хрусталя и собственной крови, глядя тому в спину...