Глава 26

«Горький привкус летнего солнца.»

Солнце в зените нещадно палило, превращая сад в яркую, почти сюрреалистичную декорацию. Хаюн сидела в тени ажурной беседки, но тепло не достигало её — внутри всё сковал ледяной панцирь из старых воспоминаний.

В нескольких метрах от неё, на идеально подстриженном газоне, возился садовник. Пожилой мужчина в опрятном зеленом комбинезоне с особой нежностью подрезал секатором кусты роз. Его движения были точными, почти медитативными: он бережно убирал сухие ветки и сметал невидимые соринки с каменной дорожки. Время от времени он украдкой поглядывал в сторону Хаюн. В его глазах читалось беспокойство — госпожа выглядела слишком бледной, слишком неподвижной, словно фарфоровая кукла, которую забыли на солнцепеке. Он боялся, что ей станет плохо, но подойти не решался.

А Хаюн его не видела. Перед её глазами разворачивалось совсем другое кино — серия воспоминаний пятилетней давности.

Она вспомнила те дни, когда Чонгук еще возвращался домой в разгар дня. Он никогда не был один. Его всегда сопровождала «свита»: верный, молчаливый Юнги и... он. Пак Чимин.

Чимин всегда выглядел безупречно. У него был изысканный вкус: дорогие ткани, идеально сидящие пиджаки, тонкие кольца на пальцах. Но за этим лоском скрывалось нечто такое, от чего у Хаюн по коже пробегали мурашки. Его аура была не просто тяжелой — она была липкой, мерзкой, удушающей. Словно невидимый туман, который проникал в легкие и мешал дышать. После каждого случайного столкновения с ним в коридорах Хаюн хотелось не просто вымыть руки, а буквально содрать с себя кожу, чтобы избавиться от ощущения его присутствия.

Она старалась быть тенью. Пряталась в спальне, уходила в дальние части дома, лишь бы не пересекаться с ними. Но Чимин, казалось, обладал чутьем хищника.

Стоило их взглядам встретиться, как Хаюн охватывал паралич. Он не просто смотрел — он раздевал её глазами, проникал в каждую клеточку её существа своим жадным, одержимым взором. На губах его вечно блуждала ехидная, едва заметная ухмылка. Он делал это мастерски: так, чтобы Чонгук, занятый документами, ничего не заметил. А Хаюн... Хаюн просто не хватало смелости рассказать всё мужу.

Ведь их связывала тайна, о которой Чонгук не догадывался. Они были знакомы еще до её замужества. Случайные встречи в компаниях, пара прогулок в парке... Чимин тогда проявлял настойчивый интерес, граничащий с одержимостью, но Хаюн вежливо, но твердо отказывала ему. Она думала, что эта страница закрыта.

Каким же ледяным ужасом обернулся день, когда она, переступив порог особняка Чонгука в качестве его жены, увидела среди прислуги госпожу Пак. Мать того самого человека, который когда-то преследовал её своей настойчивостью. Экономка с первого дня окружила Хаюн почти материнской заботой. Но теперь, спустя годы, Хаюн понимала: эта забота была слишком приторной, слишком навязчивой, как сладкий яд.

А потом в империи Чонгука начался хаос.

Финансовые отчеты начали «кровоточить». Огромные суммы исчезали со счетов через цепочки подставных офшоров, кассовые разрывы душили компанию, а выгодные тендеры один за другим уходили конкурентам — кто-то методично сливал конфиденциальные данные. Работа буквально спотыкалась о невидимые камни, расставленные умелой рукой.

Юнги ночами не спал, пытаясь отследить транзакции, а Чимин... Чимин всегда был рядом. Он подливал масла в огонь, давая «дружеские» советы, которые только запутывали следствие. Он наслаждался разрушением, наблюдая, как Чонгук звереет от бессилия.

Когда правда вскрылась, это был взрыв. Выяснилось, что именно Чимин стоял за всеми махинациями. Хаюн до сих пор помнила крики, доносившиеся из кабинета мужа. Чонгук рвал и метал, его ярость была осязаемой. Но Чимин... он не боялся его. Он стоял напротив, засунув руки в карманы дорогих брюк, и с той же самой мерзкой ухмылкой выплевывал Чонгуку в лицо ядовитые слова.

В тот вечер Чонгук буквально вышвырнул его из компании и из своей жизни, оставив тому подарок в виде разбитого лица. Благо Юнги его вовремя оставил. И с того дня Чимин испарился, словно его и не было. О дальнейшем его судьбе, Хаюн не было известно. Только госпожа Пак осталась. Хаюн часто слышала, как экономка тихо плачет, забившись в темный угол прачечной или коридора. Она не могла поспорить с волей господина, ей оставалось только глотать слезы и продолжать служить.

Бизнес Чонгука со временем пришел в норму, раны на счетах затянулись. Но вот их семейная жизнь...

Хаюн поежилась, вспоминая странную закономерность. Как только Чимин исчез, их отношения с Чонгуком начали трещать по швам. Трещина росла с каждым днем, превращаясь в пропасть. И в этой пропасти Хаюн оказалась один на один с госпожой Пак.

Забота экономки стала гипертрофированной. Она буквально дышала Хаюн в затылок, навязывала еду, выбирала одежду, следила за каждым шагом. Хаюн тогда думала, что женщина пытается искупить вину за сына. Но сейчас, глядя на цветущий сад, она почувствовала настоящий, животный страх.

«— Если Чимин вернулся... если он всё это время был на связи с матерью... то всё, что происходило со мной те годы, до побега — не случайность?»

***

Взгляд Хаюн скользнул мимо садовника, чей секатор ритмично щелкал вдали, и замер на ярком ковре петуний. Но видела она не цветы. Перед глазами, словно заезженная пленка, прокручивались месяцы её самого глубокого отчаяния — время, когда она отчаянно и безуспешно пыталась забеременеть.

Это был период липкого, серого тумана. Каждый месяц превращался в мучительное ожидание, которое неизменно заканчивалось одной ярко-красной полоской на дешевом пластике и тихими слезами в ванной. Чонгук становился всё холоднее, их редкие разговоры неизбежно сводились к взаимным упрекам или тяжелому, давящему молчанию. А госпожа Пак... госпожа Пак всегда была рядом.

Хаюн до боли сжала пальцами края плетеного кресла. Теперь, сквозь призму времени, она видела то, чего не замечала тогда. Экономка буквально жила на кухне, превратив приготовление пищи в некий сакральный ритуал. Она неусыпно следила за рационом Хаюн.

— Кушайте, дорогая, вам нужны силы. Молодому организму необходимо правильное питание, чтобы выносить здорового наследника, — её голос, мягкий и обволакивающий, тогда казался Хаюн спасением.

Госпожа Пак буквально заставляла её доедать всё до последнего кусочка, лично заваривала «особые» травяные чаи, якобы улучшающие женское здоровье, и следила, чтобы Хаюн выпивала их до дна. В те моменты Хаюн была слишком разбита, чтобы сопротивляться. Очередной отрицательный тест выбивал почву из-под ног, а экономка, в отличие от мечущегося в ярости Чонгука, оставалась пугающе спокойной. На её лице не было ни тени сочувствия, лишь странная, едва уловимая удовлетворенность, которую Хаюн тогда приняла за житейскую мудрость.

Но в какой-то момент инстинкт самосохранения, дремавший глубоко внутри, подал голос. Хаюн вдруг почувствовала тошноту не от еды, а от самой навязчивости этой женщины. Когда сил терпеть «заботу» больше не осталось, она решилась на бунт. Тихий, но твердый.

— Я буду готовить себе сама, госпожа Пак, — сказала она однажды утром, мягко отстраняя женщину от плиты.

Экономка тогда замерла. Её лицо на мгновение превратилось в неподвижную маску, а в глазах промелькнуло нечто острое, похожее на сталь.— Но госпожа, это моя обязанность. Вы можете случайно порезаться, вы не привыкли... — начала она, пытаясь вернуть контроль.— Я справлюсь, — отрезала Хаюн, и в её голосе впервые прозвучал металл.

Она начала следить. За каждым движением госпожи Пак, за тем, как та смотрит, как заходит в комнату. Хаюн перешла на самую простую еду, которую готовила лично, не подпуская никого к своим тарелкам.

И чудо произошло. После той последней, отчаянной ночи с Чонгуком, Хаюн почувствовала изменения. Сначала это была лишь легкая утренняя дурнота и странная, наваливающаяся к вечеру усталость. Она списывала это на стресс от бесконечных ссор и разваливающегося брака, думала, что просто заболела.

Но когда она, прячась в ванной, увидела две. Четкие. Яркие. Полоски.

Мир вокруг нее замер. Сердце забилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. В тот момент в голове Хаюн вспыхнула страшная догадка, от которой кровь застыла в жилах. *«— Неужели она что-то подмешивала мне в еду... Все это время, она просто не давала мне забеременеть?»*

Хаюн тогда не сказала ни слова. Она скрыла все следы, спрятала тест, похоронив эту тайну глубоко внутри. Она хотела рассказать радостную новость лично Чонгуку, надеялась, что это всё исправит, но... жизнь распорядилась иначе.

Хаюн тяжело вздохнула, опуская босые ноги на прохладный пол беседки. Она откинула голову на спинку, прикрыв глаза. Прошлое душило её, обступая со всех сторон.

— Госпожа? — тихий, вкрадчивый голос заставил её вздрогнуть.

Хаюн открыла глаза. Перед ней стояла госпожа Пак. Её руки были чинно сложены на фартуке, а на лице играла всё та же вежливая, заботливая улыбка, которая теперь казалась Хаюн оскалом хищника.— У вас всё хорошо? Может быть, принести холодного лимонада? Вы так долго сидите на солнце.

Хаюн молчала секунду, внимательно разглядывая женщину перед собой. Она видела каждую морщинку, каждую фальшивую нотку в её голосе.— Нет, мне ничего не нужно, — ответила она голосом, в котором не осталось и тени прежней робости. — Всё в порядке, госпожа Пак. Можете идти.

Экономка слегка склонила голову и медленно удалилась, шурша юбкой по дорожке.

Хаюн села ровнее, расправив плечи. Туман в голове окончательно рассеялся. Она решила что больше не будет той испуганной девочкой, которая позволяла травить себя за собственным столом. Она — хозяйка этого дома. Жена Чонгука. И если в этих стенах завелась змея, пришло время взять в руки бразды правления.

«— Больше никакой "доброй" госпожи Пак, — подумала Хаюн, глядя в спину уходящей женщине. — Я как и тогда, буду готовить сама. Я буду следить за каждым твоим шагом. И если ты или твой сын решите закончить то, что начали пять лет назад... вам придется иметь дело с другой Хаюн».