Глава 22

«Инстинкт милосердия.»

Набрав в легкие побольше воздуха, Хаюн выдохнула, пытаясь усмирить мелкую дрожь в пальцах. Коридор казался бесконечным, а тяжелая дубовая дверь кабинета — непреодолимой преградой. Она занесла руку и негромко, но отчетливо постучала.

— Я же сказал, не беспокойтесь меня! — изнутри донесся резкий, грубый предупреждающий голос Чонгука, от которого по коже пробежал мороз.

Хаюн сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.— Это я, — тихо ответила она.

За дверью мгновенно воцарилась тишина. Она была настолько плотной, что Хаюн показалось, будто она слышит собственное сердцебиение. Не дождавшись повторного приказа уйти, она расценила это молчание как негласное позволение и медленно толкнула створку.

Дверь поддалась с тяжелым вздохом. В кабинете царил полумрак, прорезанный косыми янтарными лучами заходящего солнца. Хаюн невольно принюхалась: вопреки ожиданиям, здесь не пахло табачным дымом, что очень удивляло. Вместо этого в комнате гулял свежий, прохладный воздух — широкие двери, ведущие на балкон, были распахнуты настежь, впуская вечернюю прохладу сада. Чонгук явно пытался «остыть» во всех смыслах этого слова.

Его пиджак небрежно свисал со спинки массивного кресла, а галстук, скомканный в бесформенный узел, валялся прямо на полу у стола. Хаюн отметила про себя эту деталь: впервые Чонгук сдержал порыв крушить всё вокруг. Вместо разгромленной мебели она увидела его самого.

Он сидел на небольшом кожаном диване в углу, запрокинув голову на спинку. Одна рука бессильно прикрывала глаза, словно защищаясь от остатков дневного света. Рубашка была расстегнута почти до самого ремня брюк, обнажая напряженную грудь, которая рвано и тяжело вздымалась. На белоснежной ткани отчетливо виднелись алые пятна — мелкие брызги чужой крови. Его правая рука, тяжелая и неподвижная, покоилась на подлокотнике.

Хаюн подошла ближе. В голове крутились вопросы: «Что случилось? Ты в порядке?», но она вовремя прикусила язык. Глядя на его состояние, ответ был очевиден — всё было далеко не в порядке. Она молча взяла стул, стоявший у стены, подтянула его к дивану и села рядом, почти вплотную.

— Зачем ты пришла? — его голос прозвучал резко, Чонгук даже не убрал ладонь с лица. Но Хаюн уловила, как он тут же осекся, смягчая тон.

Ей не нужно было быть ясновидящей, чтобы понять: сейчас она была единственным человеком, которого он действительно хотел видеть, несмотря на всю свою напускную грубость.

— Я сам могу... о себе, позаботиться... — начал было он, убирая руку от глаз и пытаясь принять более официальную позу. — Не стоило беспокоиться.

Он неосознанно попытался опереться на правую руку, чтобы приподняться, и тут же глухо зашипел, лицо исказилось от резкой боли.

— Не двигайся, — мягко, но твердо скомандовала Хаюн.

Она начала раскладывать содержимое аптечки прямо на сиденье стула. Щелкнула крышка антисептика, зашуршал бинт. Чонгук замер, наблюдая за её уверенными движениями из-под полуприкрытых век. Хаюн осторожно перехватила его ладонь. Её пальцы, тонкие и прохладные, контрастировали с его горячей, ободранной кожей. Она бережно потянула его руку к себе, подставляя под свет заходящего солнца.

— Кто на этот раз попал под твою горячую руку? — тихо спросила она, смачивая ватный диск.

Костяшки были сбиты в кровь, кожа содрана — вид был удручающим, хотя активное кровотечение уже прекратилось. Когда первый холодный мазок антисептика коснулся раны, Чонгук втянул воздух сквозь зубы и сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

— Пришлось преподать один очень доходчивый урок, — выдавил он, не сводя с неё глаз. — Бизнес — штука непростая, Хаюн. Кое-кто забыл, где проходят границы дозволенного.

Он снова поморщился, когда она начала вычищать рану, но руку не убрал. Напротив, он словно впитывал каждое её прикосновение. Хаюн на мгновение прервалась и смерила его долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось и осуждение, и нескрываемая жалость.

Чонгук криво ухмыльнулся, словно прочитав её мысли.— Не переживай так... Те, кому я преподавал урок, остались живы.

Хаюн ничего не ответила. Она лишь ниже наклонилась над его рукой, стараясь скрыть вспыхнувшее в глазах смятение. Её «Инстинкт милосердия» сейчас боролся с чем-то гораздо более глубоким и опасным — с желанием просто прижать эту израненную руку к своей щеке и пообещать, что здесь, в этой комнате, ему больше не нужно быть монстром.

***

Закончив очищать раны на костяшках Чонгука, Хаюн потянулась за рулоном стерильного бинта. В кабинете по-прежнему стояла гулкая тишина, прерываемая лишь их дыханием и шелестом упаковки. Её движения были ловкими и сосредоточенными: она аккуратно закрепила край ткани и начала накладывать повязку, виток за витком перекрывая поврежденную кожу.

Чонгук уже не выглядел тем разъяренным зверем, который ворвался в дом полчаса назад. Напряжение в его теле сменилось тяжелой, свинцовой усталостью. Он молча наблюдал за её руками, чувствуя, как с каждым оборотом бинта его внутренняя буря утихает.

— Не слишком туго? — тихо спросила Хаюн, закрепив край повязки. — Пальцы не немеют?

— В самый раз, — глухо отозвался он, пробуя сжать и разжать ладонь. Белая ткань подчеркивала резкие линии его кисти, делая его образ менее пугающим и более человечным.

Хаюн не спешила убирать руки. Её взгляд скользнул выше, по его рукам к плечам, и остановился на лице. В свете заходящего солнца она заметила несколько мелких алых капель, застывших на его скуле и подбородке. Это была не его кровь, и от этой мысли сердце Хаюн болезненно сжалось, но инстинкт заботы оказался сильнее страха.

Она взяла свежий ватный диск, смочила его и, придвинувшись почти вплотную, осторожно коснулась его щеки. Чонгук замер. Он не шевелился, пока она бережно стирала следы недавней жестокости с его кожи. Его темные, почти черные глаза в упор рассматривали её лицо. Взгляд был настолько тяжелым и осязаемым, что Хаюн казалось, будто он физически касается её кожи. Он медленно скользил ниже: к её губам, к тонкой линии шеи и, наконец, к вырезу свободной шелковой блузки жемчужно-серого цвета. Ткань мягко переливалась, подчеркивая каждое её движение, и Чонгук смотрел на неё так, словно она была единственным чистым существом в его насквозь прогнившем мире.

Хаюн почувствовала, как по спине пробежал ток. Воздух между ними наэлектризовался. Смутившись под этим немым, жадным изучением, она слегка отпрянула — лишь для того, чтобы сменить испачканный диск на чистый.

— Тебе нужно переодеться, — произнесла она, путаясь в собственных мыслях и стараясь вернуть голосу твердость. — Рубашка безнадежно испорчена. Кровь плохо отстирывается.

Она начала быстро собирать лекарства обратно в аптечку, стараясь не смотреть на него. Сложив использованные материалы, Хаюн встала, подошла к урне у рабочего стола и решительно выбросила окровавленные ватные диски — вместе с ними она словно пыталась выбросить из памяти ужас сегодняшнего вечера. Вернув стул на место, она помедлила секунду, но всё же вернулась к дивану и снова села рядом с ним.

В это мгновение Чонгук резко подался вперед. Прежде чем Хаюн успела что-то сказать, его сильные руки сомкнулись на её талии. Он притянул её к себе с такой силой и отчаянием, будто она была спасательным кругом в шторме. Не ожидая такого порыва, Хаюн не удержала равновесие и вместе с ним немного отклонилась назад, уткнувшись поясницей в мягкий подлокотник дивана.

Чонгук не пытался поцеловать её, или сделать что-то ещё. Вместо этого он просто спрятал лицо у неё на груди, тяжело и рвано выдыхая в шелк блузки. Его руки крепко обхватили её спину, замыкая их в тесное, интимное кольцо.

— Спасибо... — его голос прозвучал так тихо, что Хаюн скорее почувствовала его вибрацию всем телом, чем услышала. — Спасибо, что ты здесь. Что не ушла.

Он замолчал на мгновение, сильнее сжимая объятия.— Я так скучал по этому. По тебе. Просто до безумия.

Хаюн опешила. В её сознании всё еще жили обиды, страхи и те стены, которые она так старательно возводила вокруг своего сердца месяцами, годами. Но сейчас, чувствуя его дрожь и то, как он буквально рассыпается в её руках, она не смогла остаться холодной. Ладонь Хаюн сама собой легла на его широкое плечо, а другая мягко коснулась затылка, поглаживая короткие волосы. Она молчала, уткнувшись подбородком в его макушку, позволяя этой тишине залечивать раны их обоих.

Чонгук продолжал говорить, и его признания падали в тишину кабинета тяжелыми каплями. — Я знаю, что я сделал. Знаю, что простить такое невозможно... — он сделал глубокий вдох, впитывая её аромат. — Но я буду стараться. Я буду заслуживать твоё доверие обратно, Хаюн. По крупицам. Столько, сколько потребуется. Я хочу всё исправить. Оставить это чертово прошлое позади и просто... просто идти дальше. С тобой. Если ты дашь мне хотя бы крошечный шанс.

И в этот момент крепость, которую Хаюн строила против него, окончательно рухнула. Стены дали трещины и осыпались мелкой пылью, обнажая её настоящие чувства. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли пятна, сдерживая подступившие слезы. Горло сдавило спазмом.

— Простить тебя... — её голос надломился, — это самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать, Чонгук.

Она сделала паузу, чувствуя, как он замер, ожидая её приговора.— Но я тоже буду стараться.

Эти слова были её капитуляцией и её обещанием одновременно. Хаюн понимала, что это риск, что впереди будет еще много боли и сомнений. Но, чувствуя ритм его сердца под своей ладонью, она признала правду, от которой больше невозможно было бежать: она любит его. Любит вопреки логике, вопреки здравому смыслу, всей своей израненной душой. И ради этой любви она готова дать им обоим этот шанс — начать всё с чистого листа на пепелище их прошлого.