Глава 21

«Первая оттепель.»

Золотистые мечи солнечного света пронзали тяжелые шторы, расчерчивая комнату на светлые и темные полосы. Хаюн открыла глаза, чувствуя непривычную тяжесть в теле — не ту, что сковывает от страха, а ту, что приходит после долгого, изнурительного эмоционального шторма. Она обнаружила себя бережно укутанной в мягкое одеяло, края которого были аккуратно подоткнуты со всех сторон, словно кокон.

По положению теней на ковре было ясно: время близилось к полудню. Хаюн снова плохо спала. Препараты доктора Кима исправно притупляли остроту панических атак днем, но они были бессильны перед цепкими пальцами ночных кошмаров. Сон был рваным, наполненным неясными образами.

Однако этой ночью она была не одна. Хаюн помнила — смутно, сквозь пелену забытья — присутствие Чонгука. Он не пытался перейти черту. Не требовал того, к чему она не была готова. Он просто был рядом, как молчаливый страж, охраняющий её покой. Мост доверия, когда-то взорванный и сожженный дотла, теперь восстанавливался по одному крошечному кирпичику. Чонгук понимал: на этот раз она должна сама сделать шаг навстречу.

Он ушел на рассвете, оставив на её лбу почти невесомый, едва ощутимый поцелуй, который она почувствовала кожей даже во сне.

Хаюн с трудом поднялась. Сонливость всё еще туманила голову. Чтобы хоть как-то прийти в себя, она подошла к зеркалу. Сегодня ей хотелось чего-то простого, но дающего чувство собственного достоинства. Она выбрала свободную шелковую блузу жемчужно-серого цвета и классические черные брюки из мягкой шерсти. Волосы она привычным жестом собрала в тугой, аккуратный низкий пучок, закрепив его лаконичной заколкой. Это открыло её бледное лицо и шею, делая образ строгим, но в то же время хрупким.

В холле её встретила госпожа Пак. Экономка, казалось, светилась изнутри, видя, что госпожа наконец покинула свои покои.

— Доброе утро, госпожа Хаюн! Как вы себя чувствуете сегодня? Выглядите немного бодрее, — ласково проговорила женщина, провожая её в столовую.

Завтрак уже ждал на столе. На этот раз это было новое блюдо, рекомендованное доктором Кимом для восстановления сил: нежный десерт из семян чиа на миндальном молоке с пюре из свежего манго и горстью обжаренных кедровых орешков. Рядом дымилась чашка травяного чая с ароматом мелиссы.

— Очень вкусно, госпожа Пак, спасибо, — тихо произнесла Хаюн, не спеша справляясь с завтраком. — Скажите... я могу немного погулять в саду, на заднем дворе?

Экономка всплеснула руками, на её лице отразилось искреннее изумление, смешанное с радостью.

— Ох, что за глупости вы говорите, госпожа! Конечно, можете! Вы ведь хозяйка в этом доме, вам не нужно спрашивать разрешения на такие вещи. Свежий воздух — это лучшее лекарство, доктор Ким был бы в восторге.

— Спасибо. Я тогда загляну в библиотеку за книгой и выйду на улицу, — ответила Хаюн с едва заметной улыбкой.

***

Путь к выходу лежал через длинные коридоры. Хаюн шла, прижимая к груди томик классической поэзии, взятый с полки. Ей навстречу попадались горничные и служанки. Каждый раз, когда она проходила мимо, они замирали и низко склоняли головы в почтительном приветствии. Хаюн отвечала им кроткими полуулыбками. Она всё еще отвыкала от того, что здесь она — авторитет, а не пленница.

Когда массивная дверь на задний двор открылась, Хаюн зажмурилась. Сад встретил её симфонией звуков и запахов. Это был настоящий райский уголок, скрытый от посторонних глаз высокими каменными стенами. Воздух здесь был густым и сладким от аромата цветущих гортензий и поздних роз. Легкий ветерок доносил прохладу от небольшого декоративного фонтана и терпкий запах свежескошенной травы.

Хаюн остановилась на полпути к беседке. Она подставила лицо теплым лучам летнего солнца, вдыхая полной грудью. Та тяжесть, что годами сковывала её душу, вчера в объятиях Чонгука немного отступила. Это было похоже на первую оттепель после бесконечной зимы.

Но стоило ей закрыть глаза, как память предательски возвращала её в загородный дом бабушки. Она до сих пор слышала тот резкий, оглушительный звук выстрела, который, казалось, расколол её жизнь на «до» и «после». В носу стоял тяжелый, металлический запах крови, а в ушах — разрывающий сердце плач Инсу. Эти воспоминания были как зазубренные шрамы: они затянулись, но болели в непогоду. Она понимала: на то, чтобы всё окончательно улеглось, понадобятся время, очень много времени. Но сегодня, в этом саду, она впервые позволила себе поверить, что исцеление возможно.

Она устроилась в резной беседке, утопающей в зелени дикого винограда. Вдали, на другом конце газона, суетился пожилой садовник. Он бережно подрезал кусты, поливал цветы и проверял состояние газона. Когда их взгляды случайно встретились, мужчина замер и поклонился так глубоко, что Хаюн стало неловко.

— С возвращением домой, госпожа, — негромко, но отчетливо произнес он, прежде чем поспешить по своим делам.

Эти слова — «домой» — эхом отозвались в её сердце. Может ли она вновь, назвать это место своим домом? Или это просто новая золотая клетка, двери которой теперь открыты?

Хаюн открыла книгу, но строчки расплывались перед глазами. Все её мысли неизменно возвращались к одному человеку — Минсо. Внутри всё сжималось от невыносимой тоски. Она представляла, как прижимает дочь к себе, вдыхает запах её волос, целует пухлую щечку. Она хотела заглянуть в её большие, чистые глаза и пообещать, что мама больше никогда её не оставит. Но реальность была сурова: Хаюн не знала, когда она сможет вновь увидеть её.

Время тянулось медленно и лениво. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в невероятные оттенки алого, пурпурного и золотого. Длинные тени деревьев легли на страницы книги, которую Хаюн так и не прочитала до конца. Она продолжала сидеть в беседке, завороженная закатом, чувствуя, как вечерняя прохлада сменяет дневной зной. В этой тишине, наедине со своими мыслями, она ждала. Ждала вечера, ждала Чонгука и того будущего, которое еще вчера казалось ей невозможным.

***

Тишину угасающего дня, которая еще мгновение назад казалась незыблемой, вспорол резкий, агрессивный рокот двигателя. Звук приближающегося автомобиля нарастал, пока не оборвался визгом затормозивших на гравии шин прямо у парадного входа.

Хаюн вздрогнула. Спокойствие сада мгновенно испарилось, сменившись предчувствием беды. Она поднялась со скамьи, оставляя позади уют беседки, и направилась к дому. Издалека до нее долетели приглушенные, но жесткие голоса. Один из них, низкий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, безошибочно принадлежал Чонгуку. Он отдавал приказы своим людям. Хаюн прислушалась, пытаясь уловить знакомые интонации Юнги, но его среди прибывших не было, что только усилило её тревогу.

Тяжелая входная дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Наступила тишина, но она была другой — звенящей, пропитанной электричеством. Хаюн зашла в дом через боковую террасу, крепко прижимая книгу к груди, словно щит.

В холле она увидела госпожу Пак. Экономка стояла на коленях, сосредоточенно и быстро стирая что-то с полированного мраморного пола. Хаюн подошла ближе, и её сердце пропустило удар. На белоснежной тряпке, которую женщина опускала в ведро, расплывались яркие, пугающе алые пятна.

— Госпожа Пак? — голос Хаюн прозвучал едва слышно. — Что случилось? Чья это кровь?

Экономка вздрогнула и резко поднялась, комкая тряпку в руках, словно пытаясь спрятать улику своего господина. Её лицо было бледным, а в глазах застыло беспокойство.

— Ох, госпожа Хаюн... — она тяжело вздохнула, понимая, что скрывать очевидное бессмысленно. — Господин Чонгук вернулся. Он в ужасном расположении духа, просто вне себя. Кажется, на работе возникли серьезные проблемы. Я видела его руки... костяшки на правой ладони полностью разбиты в кровь, одежда испачкана.

Женщина горестно покачала головой, поправляя выбившийся локон.

— Я предложила помощь, хотела обработать раны, но он... он просто оттолкнул меня. Сказал, в состоянии справится сам, и приказал никому не сметь его беспокоить. Ушел к себе в кабинет на втором этаже. Там сейчас лучше даже воздуху не шевелиться.

Хаюн медленно перевела взгляд на массивную лестницу, ведущую наверх. Внутри неё боролись два чувства: старый, глубоко укоренившийся страх перед его гневом и профессиональный инстинкт, который не позволял ей оставить человека с ранами без помощи.

— Я проверю его, — твердо сказала она, глядя на экономку. — Скажите, аптечка всё еще в том шкафчике на кухне?

Госпожа Пак кивнула, но тут же сделала шаг вперед и импульсивно перехватила Хаюн за руку. Жест вышел резким, почти предупреждающим. Женщина тут же смутилась и отпустила её, виновато опустив глаза.

— Простите, госпожа... Но вы уверены? Он сейчас очень... опасен. Я боюсь, как бы его гнев не обрушился на вас.

Хаюн мягко накрыла ладонь экономки своей, стараясь вложить в это прикосновение всю уверенность, которой ей самой не хватало.

— Всё будет хорошо, не переживайте за меня. Я знаю, что делаю.

Она прошла на кухню, где в воздухе по обыденному витал аромат специй и трав. По памяти она нашла нужный шкафчик и достала компактную белую сумку с красным крестом. Положив книгу на стол — символ своего недолгого уединения — Хаюн взяла аптечку и начала подниматься на второй этаж.

Каждая ступенька отдавалась гулким эхом в её ушах. Сердце частило, ударяясь о ребра, как пойманная птица. Ладони слегка вспотели, и она поудобнее перехватила ремешок сумки. Остановившись перед дверью кабинета, Хаюн на мгновение замерла. Уверенность начала таять, уступая место сомнениям: правильно ли она поступает? имеет ли право входить туда, где её не ждут?

Но потом она вспомнила клятву, которую давала когда-то. В первую очередь она — медсестра. Помощь раненым — это её долг, независимо от того, кто перед ней: человек, причинивший ей боль, или же кто-то посторонний. Это была та соломинка, за которую она отчаянно цеплялась, чтобы не развернуться и не уйти.

Набрав в легкие побольше воздуха, Хаюн выдохнула, усмиряя дрожь в пальцах, и негромко, но отчетливо постучала в тяжелую дубовую дверь.