Глава 17

«Давящая правда.»

Два дня в больнице пролетели для Хаюн словно в полузабытьи. Здесь, в стерильной тишине палаты, время утратило свою остроту. Белые стены, идеально заправленная постель и мерный ритм капельниц создали иллюзию безопасности — хрупкий кокон, защищающий её от внешнего мира, где царил хаос и воля Чонгука.

Физически она восстанавливалась удивительно быстро. Молодой организм, словно вопреки её желанию сдаться, цеплялся за жизнь с поразительным упрямством. Показатели гемоглобина пришли в норму, бледность сменилась едва заметным румянцем, а врачи всё чаще улыбались, глядя на её анализы. Но в глазах Хаюн не было радости. В них поселилась странная, холодная покорность — та самая, что бывает у людей, которые уже прошли через ад и знают, что впереди их ждет лишь его новая вариация.

Она часами смотрела в окно, наблюдая за тем, как ветер колышет ветви деревьев, и думала о Минсо. Где её маленькая девочка? В безопасности ли она? Эти мысли были единственным, что заставляло её сердце биться быстрее. Образ дочки — её смех, пухлые щечки и теплые объятия — был тем самым маяком, ради которого Хаюн заставляла себя есть и пить лекарства. Она также вспоминала Намджуна: перед глазами то и дело всплывала картина, как он падает, раненый в ногу, корчась от боли. Смог ли он оправиться? Ходит ли он? А Инсу... бедная Инсу, которая оказалась втянута в этот кошмар лишь из-за дружбы с ней. Хаюн чувствовала непосильный груз вины перед ними, но врач строго-настрого запретил ей волноваться, и она старалась заталкивать эти чувства поглубже, в самую темноту своей души.

Сейчас Хаюн сидела на койке, опираясь спиной на высокую подушку. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, падал на её руки, покоящиеся на коленях. Она была одета в простую больничную пижаму из мягкого хлопка, которая казалась ей слишком большой и неуютной.

Она медленно опустила взгляд на свои запястья. На левом, на тонкой кожей, еще виднелся едва заметный, белесый след от наручников — напоминание о той ночи, когда она была лишена свободы. А чуть выше, на правой руке в районе локтя, расцветали уродливые фиолетово-желтые пятна. Глубокие следы от пальцев Чонгука, который сжимал её руку так крепко, что казалось могли разломить её кости пополам...

Память тут же подбросила обрывки воспоминаний: загородный дом бабушки, холодный воздух, его яростный голос... Хаюн резко зажмурилась, стараясь отогнать эти картины. Она потянулась к тумбочке и взяла стакан с водой. Горло пересохло. Сделав несколько глотков, она снова прикрыла глаза, пытаясь обрести равновесие в этой звенящей тишине.

В дверь негромко постучали. — Госпожа Со, можно к вам? — в палату вошел лечащий врач, а за ним медсестра, толкающая перед собой столик с медицинскими инструментами и новыми препаратами.

Доктор Ким, мужчина средних лет с добрыми глазами, тепло улыбнулся Хаюн. Он подошел к койке, просматривая записи в своем планшете.— Ну, посмотрим, как поживает наша лучшая пациентка, — произнес он мягко. — Скажите, Хаюн, как вы себя чувствуете сегодня? Голова не кружится? Есть ли боли внизу живота или слабость и тошнота после еды?

Хаюн посмотрела на него и попыталась выдавить слабую, но искреннюю улыбку. Этот человек действительно спас её, и она была ему благодарна.— Мне гораздо лучше, доктор. Голова почти не кружится, и аппетит вернулся. Спасибо вам за всё.

— Это замечательная новость, — врач сделал пометку в планшете. — Ваши анализы просто идеальны. Организм восстановился быстрее, чем мы ожидали. Поэтому, — он сделал небольшую паузу, — я принял решение. Завтра утром мы вас выписываем. Я подготовлю все документы и дам рекомендации по дальнейшему уходу.

Сердце Хаюн пропустило удар. Выписка означала конец её временного убежища. Конец тишины. — Завтра... — тихо повторила она. — Доктор, а вы... вы не знаете, кто за мной приедет?

В её голосе послышалась такая неприкрытая робость и неуверенность, что доктор Ким на мгновение замер. Он видел многих пациентов, но в этой девушке была какая-то особенная, тихая печаль, которая заставляла сердце сжиматься.

— К сожалению, я не располагаю такой информацией, Хаюн, — ответил он, стараясь звучать ободряюще. — Обычно за пациентами приезжают близкие или... представители семьи. Но вы не волнуйтесь. Главное — сохраняйте спокойствие. Вам сейчас категорически нельзя нервничать, ваше здоровье всё еще очень хрупкое. Обещайте мне, что будете беречь себя.

Хаюн медленно кивнула, хотя внутри у неё всё похолодело от предчувствия встречи с Чонгуком.— Обещаю.

— Вот и славно. Отдыхайте, сегодня вам нужно набраться сил перед дорогой.

Доктор сделал последнюю запись и вышел. Медсестра, тем временем, ловко сменила капельницу, проверила скорость введения лекарства и, поправив одеяло в ногах Хаюн, тоже покинула палату.

Дверь закрылась с негромким щелчком. Хаюн осталась одна. Она снова посмотрела на свои руки, на синяки от его пальцев, и почувствовала, как по коже пробежал мороз. Завтра её вернут в золотую клетку. И на этот раз она не знала, хватит ли у неё сил выжить в ней снова.

***

«Двумя днями ранее. Вечер дня госпитализации Хаюн.»

Сумерки опускались на город тяжелым сизым саваном. Чонгук, отправив Юнги в офис доделывать дела, сидел за рулем своего автомобиля. Он отказался от водителя — сегодня ему жизненно необходимо было чувствовать контроль хотя бы над этой грудой металла.

Мимо проносились огни Сеула: неоновые вывески, спешащие по своим делам люди, смеющиеся парочки на тротуарах. Весь мир продолжал жить, в то время как внутри Чонгука всё застыло в ледяном ужасе. Его пальцы с такой силой сжимали кожаную оплетку руля, что костяшки побелели, а предплечья свело судорогой.

— Что я наделал... — шепот сорвался с губ, утонув в тихом рокоте двигателя.

Приехав в особняк, он не стал дожидаться, пока охрана откроет ему дверь. Резко бросив ключи подоспевшему слуге и отдав короткое распоряжение не подавать ужин, он быстрым шагом направился на второй этаж.

Он остановился перед дверью их общей спальни. Рука замерла в сантиметре от ручки. Чонгук не заходил сюда уже вечность, предпочитая холодный уют своего кабинета или гостевых комнат, но сегодня его тянуло именно сюда. Толкнув тяжелую створку, он вошел внутрь.

В комнате пахло стерильной чистотой и свежестью. Горничные уже успели всё убрать: матрас заменили на новый, постелили белоснежное белье, идеально разгладив каждую складку. Не было ни капли крови, ни хаоса — всё выглядело так, будто здесь никогда не разыгрывалась трагедия. Чонгук подошел к кровати и медленно провел ладонью по темному дереву изголовья. Холодный лак обжег пальцы. Он ожидал почувствовать хоть что-то, кроме этой удушающей пустоты, но комната молчала. Она была пуста без её запаха, без её тихого дыхания.

Развернувшись, он почти выбежал из спальни. В коридоре он столкнулся с госпожой Пак. Экономка, чье лицо осунулось от переживаний за последние часы, робко преградила ему путь.— Господин... Вам нужно что-нибудь? Может, чаю или...— Не беспокоить меня, — бросил он, даже не глядя на женщину.

Тяжелая дверь кабинета захлопнулась с оглушительным грохотом, который эхом разнесся по всему дому. Госпожа Пак лишь горько вздохнула, прижав руки к груди. Она знала этот тон — сегодня в особняке будет долгая и страшная ночь.

***

Спустя час к особняку подъехал Юнги. Он выглядел измотанным: закрыть все вопросы в офисе и распределить задачи на неделю вперед стоило ему немалых усилий. Войдя в холл, он тут же увидел госпожу Пак.

— Где он? — коротко спросил Юнги, снимая пальто.— В кабинете, господин Мин, — прошептала экономка, испуганно поглядывая наверх. — Велел не беспокоить его. Но там... там что-то происходит. Слышно, как бьются вещи, как что-то падает. Я боюсь за него.

Юнги нахмурился. Он понимал, что Чонгук сейчас находится в той стадии саморазрушения, когда он опасен прежде всего для самого себя. — Идите к себе, госпожа Пак. Я разберусь.

Юнги поднялся на второй этаж. У двери кабинета он на секунду помедлил, слыша звон разбитого стекла, а затем, не стуча, решительно вошел внутрь.

Картина, представшая перед ним, была удручающей. Кабинет, всегда бывший образцом идеального порядка, напоминал поле битвы. Тяжелая хрустальная ваза разлетелась на тысячи мелких осколков, усеяв ковер сверкающей пылью. Массивное кресло было опрокинуто, бумаги из папок хаотично разбросаны по полу, словно белые крылья подбитых птиц. На стене, прямо над рабочим столом, виднелся след от брошенного стакана — темное пятно дорогого виски медленно стекало по обоям.

Самого Чонгука в комнате не было. Юнги перевел взгляд на распахнутые двери балкона.

Чонгук стоял там, вцепившись пальцами в каменные перила. На нем была только рубашка с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. Он не чувствовал холодного ночного ветра. Его взгляд был прикован к темному саду, где внизу, вдоль тропинок, тускло горели декоративные фонари.

Юнги осторожно переступил через осколки и вышел на балкон. Он не стал ничего говорить, просто встал рядом, закуривая и глядя в ту же пустоту, что и его друг.

— Скажи мне, Юнги... — голос Чонгука был тихим, лишенным всяких эмоций, и от этого он звучал еще страшнее. — Что я делаю не так?

Он медленно повернул голову к другу. В его глазах, обычно таких твердых и непроницаемых, сейчас читалось полное отчаяние.

— Почему всё, к чему я прикасаюсь... всё, что связано с ней, тут же рушится? Я хотел удержать её, хотел, чтобы она была моей, чтобы она была в безопасности под моим крылом. А в итоге... я чуть не убил её собственными руками.

Он сорвался на хрип, и Юнги увидел, как задрожали его плечи. Это был момент истины, который Чонгук так долго пытался скрыть за маской жестокости. Он любил её — больно, извращенно, собственнически, но искренне. И эта любовь сейчас медленно выжигала его изнутри, превращая в пепел.

Юнги молча затянулся, глядя, как серый дым мгновенно растворяется в холодном ночном воздухе. Он чувствовал исходящее от Чонгука напряжение — оно было почти осязаемым, как гул высоковольтных проводов. Потянувшись к полу, Юнги поднял чудом уцелевшую массивную пепельницу, смахнул с неё пыль и поставил на широкие каменные перила. Потушив окурок, он наконец заговорил.

— Мы оба наломали дров, Чонгук. И в прошлом, и сейчас, — голос Юнги звучал устало, но твердо. — Мы действовали так, как привыкли: силой, напором, приказом. Но Хаюн... она никогда не была солдатом в твоей армии. Она — живая душа, которую мы просто раздавили.

Он на мгновение замолчал, подбирая слова.— Сейчас это уже не важно. Прошлое не вернуть и не переписать. Главное, что бы Хаюн пришла в себя, и оправилась после случившегося. Это единственный шанс, который у тебя остался.

Чонгук медленно покачал головой, его взгляд снова устремился в темноту сада, где тени деревьев казались причудливыми монстрами.— Она никогда меня не простит, — произнес он, и его голос, только что сорвавшийся на хрип, теперь звучал пугающе ровно. — Я видел это в её глазах, Юнги. Там нет страха, нет мольбы... там только ненависть. Чистая, выжженная ненависть, которую я сам в ней взрастил.

Чонгук резко, с глухим звуком ударил кулаком по камню перил. Массивная пепельница подпрыгнула, звякнув о камень, но он даже не шелохнулся.

— Дай ей время, Чон, — спокойно отозвался Юнги, не обращая внимания на вспышку гнева друга. — Просто дай ей возможность свободно дышать. Она должна снова привыкнуть к твоему присутствию, но без страха за свою жизнь. Не дави. Убери эту свою манеру требовать подчинения. Будь сдержанным, внимательным... будь просто человеком, а не господином.

Чонгук горько усмехнулся, глядя на свои разбитые костяшки пальцев.— Я ничего не обещаю. Но... я буду стараться. Я постараюсь держать себя в руках, хотя это чертовски сложно, когда она рядом.

Он замолчал, и тишина на балконе стала почти тягостной. Спустя минуту Чонгук, не оборачиваясь, задал вопрос, который, видимо, мучил его всё это время:— Что с её... друзьями? Намджун и эта женщина, Инсу. Где они?

Юнги окинул его внимательным взглядом, оценивая степень самоконтроля друга. — Намджун всё ещё в больнице. Рана на ноге была серьезной, но он идет на поправку. Врачи говорят, что он скоро сможет ходить, хотя пока передвигается только с помощью костылей. Его жена, Инсу, сейчас дома. Она в порядке, если не считать пережитого стресса.

— А ребенок? — Чонгук резко перебил его, наконец повернувшись лицом. Его глаза лихорадочно блеснули. — Минсо. Где она? Вам удалось её найти?

— Нашли, — кивнул Юнги, убирая руки в карманы брюк. — Всё это время девочка была под присмотром матери Инсу, госпожи Шын. Они сейчас втроем находятся на квартире. Никуда не выходят, сидят тише травы. Мне поехать за ней? Забрать ребенка в особняк?

Чонгук на мгновение замер, обдумывая предложение. В его голове уже рисовался план: использовать девочку как рычаг, как способ привязать Хаюн к себе навечно. Но он тут же вспомнил слова Юнги о «давлении» и взгляд Хаюн в старом особняке. — Нет, — отрезал он. — Не нужно. Пусть пока всё остается так, как есть. Хаюн должна сначала вернуться сюда, прийти в себя. Она должна принять факт своего возвращения. Если я сейчас притащу сюда ребенка силой, она окончательно сойдет с ума. Сначала — Хаюн. Остальное — потом.

Юнги облегченно выдохнул. Это было самое разумное решение, которое Чонгук принимал за последние месяцы. Он видел, как друг отчаянно пытается бороться со своими инстинктами хищника. — Это правильно, Чон.

Юнги помедлил, глядя на профиль друга. Он знал, что то, что он сейчас скажет, либо добьет Чонгука, либо станет тем самым фундаментом, на котором можно будет что-то построить.— Я разговаривал с Хаюн вчера. До того, как всё это случилось... до того, как она попала в больницу.

Чонгук тут же перевел на него взгляд, полный напряженного ожидания. Каждое слово Юнги сейчас было на вес золота.— И? Что она сказала?

Юнги сделал долгую паузу, словно взвешивая тяжесть грядущего признания. — Хаюн поведала мне о том, что... — он сглотнул, — что она забеременела ещё до того, как решилась на побег. Она хотела сказать тебе об этом, Чонгук. Искала момента, ждала... Но ты сам знаешь, что ты творил в то время. Твоя жестокость, твои бесконечные придирки и холод... Она просто побоялась. Поэтому и случилось то, что случилось. Она бежала не от тебя одного, она спасала ребенка.

Чонгук оцепенел. Ему показалось, что на него вылили ковш ледяной воды, от которой перехватило дыхание, а сердце на мгновение просто перестало биться. Воздух в легких стал густым и обжигающим. Не ослышался ли он?— Беременна... еще до побега? — его голос заметно понизился. — Ты хочешь сказать, что...

Он не договорил, боясь произнести это вслух, боясь, что эта истина раздавит его окончательно. Юнги медленно кивнул, будто читая мысли друга, подтверждая его самые сокровенные и страшные догадки.— Да, Чонгук. Минсо — твоя дочь. Без всяких сомнений. Ей три года. Математика простая, если ты посчитаешь время её отсутствия.

Чонгука захлестнула такая волна ужаса и жгучего стыда, какой он не испытывал никогда в жизни. Он вспомнил, как называл Хаюн пустышкой, неспособной родить ребёнка, что она вовсе не женщина, то, как кричал на неё, обвиняя её во всём что случилось...Каждое его слово теперь возвращалось к нему острым клинком, вонзаясь прямо в сердце. Он причинял боль собственной плоти и крови, даже не зная об этом.  Он едва не убил мать своего ребенка, которая все эти годы в одиночку растила его дочь.

Он закрыл глаза, прижимая ладонь ко лбу. Перед глазами стояло лицо маленькой Минсо с распечатанных фотографий — те же очертания губ, тот же упрямый взгляд... Как он мог быть таким слепым?

— Всё наладится, Чон, — тихо добавил Юнги, видя, в каком состоянии находится друг. — Теперь ты знаешь правду. Просто нужно терпение. Как бы банально это ни звучало, сейчас время — твой единственный союзник.

Чонгук ничего не ответил. Он продолжал стоять на балконе, раздавленный собственной правдой, а ночной ветер развевал полы его рубашки, словно оплакивая то, что уже нельзя было исправить.