Глава 15

«Неожиданное откровение.»

Сеульское солнце, яркое и беспощадное, вовсю заливало комнату, пробиваясь сквозь щели между тяжелыми портьерами из плотного жаккарда. Золотистые лучи прошивали полумрак спальни, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки, которые казались крошечными искрами в этом застывшем пространстве.

Хаюн приходила в себя медленно, словно выплывая из вязкого, темного болота. Первым, что она почувствовала, был резкий, горьковатый привкус на языке и сухость в горле — последствия того самого платка, который Юнги прижал к её лицу у ворот загородного дома. Сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Она зажмурилась, чувствуя, как веки налиты свинцом, и попыталась повернуться на бок, но тело казалось чужим, неповоротливым.

Некоторое время она просто лежала неподвижно. Её взгляд, пустой и затуманенный, был прикован к лепнине на потолке. Она не мигала, не двигалась, почти не дышала, позволяя разуму окончательно проясниться. Но вместе с ясностью пришла и лавина воспоминаний.

Вчерашний день... Старый дом бабушки, который она хотела навестить перед отъездом. Запах сухих трав, что так же спустя время, висят на её кухне, эти тёплые воспоминания которые остались в далёком прошлом. А потом — крики, холодный блеск оружия, звук выстрела, разорвавший тишину безмолвного особняка, и обезумевшие от ярости тёмные глаза Чонгука.

Хаюн почувствовала, как по щеке скатились очередные горячие слёзы. Глаза сразу защипало — они опухли и горели от бесконечных рыданий.Она медленно повернула голову, осматриваясь. Сердце пропустило удар, а затем болезненно сжалось. Она узнала это место. Это была их общая спальня в особняке Чонгука. Просторная, обставленная с холодным изяществом, она выглядела так, будто Хаюн и не уходила отсюда три года назад. Тот же комод из темного дерева, те же картины на стенах, даже аромат её любимых свечей, кажется, всё еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом кондиционера для белья. Ничего не изменилось. Словно Чонгук поставил эту комнату на паузу, превратив её в музей их разрушенной жизни.

Хаюн попыталась приподняться на локтях, чтобы сесть, но резкий металлический лязг оглушил её в тишине комнаты. Левое запястье дернуло назад. Она замерла, глядя на свою руку. Тонкая, холодная полоска стали надежно приковывала её к резному изголовью кровати. Хаюн дернула рукой — раз, другой, — но наручники лишь равнодушно звякнули, впиваясь в нежную кожу. Чувство беспомощности накрыло её с головой.

Она была всё в той же одежде, в которой вчера пыталась спасти свою жизнь. Уютный кашемировый свитер, который она так любила за мягкость, теперь был помят, в нескольких местах виднелись темные пятна от пыли и грязи. Простые джинсы с потертостями на коленях выглядели жалко в этом роскошном интерьере. Сама Хаюн чувствовала себя здесь инородным телом, сломанной куклой, которую хозяин вернул на полку.

С трудом усевшись поудобнее — насколько позволяла длина короткой цепи — она обхватила себя свободной рукой за колени и уткнулась в них лицом. Слез больше не было. Казалось, источник внутри неё просто пересох.

В голове, как на заезженной пленке, прокручивались одни и те же кадры. Минсо. Слава богу, Намджун успел спрятать её. Эта мысль была единственным крошечным островком тепла в ледяном океане её отчаяния. Но следом шел кошмар: Намджун, корчащийся на полу от невыносимой боли, после того как Чонгук хладнокровно прострелил ему ногу. И Инсу... бедная Инсу, которая закрывала его собой, захлебываясь в рыданиях.

Хаюн закрыла глаза, сжимаясь в комок. Гнетущая пустота внутри разрасталась, поглощая остатки надежды. Она понимала: отсюда нет выхода. Сбежать снова не получится, даже если очень сильно захочется — Чонгук больше не совершит эту ошибку. Друзья ранены, напуганы и бессильны против его власти.

Она думала о нем. О том Чонгуке, которого она когда-то любила. Он был нежным, его руки дарили тепло, а не холод металла. Куда исчез тот мужчина? Сейчас от него осталась лишь пустая оболочка, наполненная одержимостью к власти, ядом и жаждой контроля.

В голову закралась ядовитая мысль: а что, если бы она не сбежала? Если бы тогда, три года назад, она набралась смелости и сказала ему: «— Чонгук, у нас наконец получилось, у нас будет ребенок»! Изменило бы это его? Или он точно так же превратил бы жизнь Минсо в часть своей теневой империи? Ответа не было. Была только усталость. Такая бесконечная и тяжелая, что хотелось просто перестать существовать, лишь бы не чувствовать этой боли. Она могла бы сидеть так вечно, превратившись в статую скорби, но тишину прервал звук.

Тишину коридора нарушил приглушенный шум шагов. Они были спокойными, размеренными, совсем не похожими на тяжелую, властную поступь Чонгука. Дверь тихо, почти извиняюще, приоткрылась, пропуская в комнату полоску света из коридора.

Хаюн не подняла головы. Она лишь сильнее сжала свои колени, ожидая очередного удара судьбы, не подозревая, что этот гость пришел не для того, чтобы причинить ей новую боль.

Наконец, в дверном проеме показалась фигура. Это был Юнги. Он вошел в комнату неспешными, поразительно аккуратными шагами, его движения были осторожными, словно он боялся спугнуть хрупкую тишину или, что еще хуже, саму Хаюн. Она сидела, обхватив колени свободной рукой и уткнувшись лицом в них, сгорбившись так, что казалась еще меньше и беспомощнее. Сейчас она выглядела сломленной как никогда, и его вдруг пронзила острая мысль о том, что он уже очень давно не видел ее светлой, искренней улыбки. Она исчезла с ее губ еще три года назад, когда их семейная жизнь пошла под откос.

Юнги приблизился к кровати, его взгляд скользнул по тонкой цепи наручников, приковавшей ее запястье к изголовью кровати, и на его лице промелькнула тень сожаления. Он тяжело вздохнул, опустился на самый краешек постели, стараясь не нарушать ее личное пространство. Хаюн так и продолжала сидеть неподвижно, не поднимая головы, даже не взглянув в его сторону.

Повисла неловкая, давящая тишина, наполненная лишь шелестом штор от легкого дуновения кондиционера. Юнги прочистил горло, стараясь придать голосу ровность, хотя он все равно звучал немного хрипло:— Хаюн... Ты проснулась, это уже хорошо. Как себя чувствуешь? Знаю, вопрос неуместен, но... все же.

Ответа не последовало. Лишь легкое дрожание плеч выдавало ее состояние. Юнги терпеливо ждал. Наконец, Хаюн медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, подняла голову. Ее глаза, воспаленные и опухшие от слез, были глубоко запавшими, а лицо — бледным, лишенным всяких красок, словно фарфоровая маска. Она пронзила его безразличным, почти мертвым взглядом, а затем, словно огрызнувшись, произнесла, и в ее голосе чувствовался не только яд, но и запредельная усталость:— Пришел добить меня окончательно? Или что там приказал тебе твой *босс*?!

Юнги понимающе покачал головой. Он был готов к этому. К этим колким словам, к этой ярости, к этой безнадежности. Он знал, что она испытывает.— Я пришел поговорить, Хаюн, — ответил он совершенно спокойно, его голос не дрогнул. — Ты ведь знаешь, что тебе я не враг.

Но Хаюн лишь едва заметно мотнула головой, ее взгляд скользнул по нему, полный недоверия и сарказма, словно говоря: «Ну конечно, не враг он!».

— О чем поговорить? — ее хриплый, бесчувственный голос вдруг слегка повысился, и в нем прорезались нотки отчаяния. — О моей жалкой участи? О том, что все, к чему я стремилась, чего добивалась, выстраивала эти три долгих года, было в один миг безжалостно растоптано Чонгуком?!

Юнги сжал губы. Он чувствовал ее боль, пронзительную и острую.— Мне жаль, что все так вышло, — тихо произнес он. — Если бы я мог, то не допустил бы всего этого... Я ведь говорил тебе. Нужно было улетать сразу же, Хаюн, после того, как мы случайно встретились на заправке недалеко от аэропорта. Почему ты меня не послушала?

Ее взгляд остекленел, устремившись в пустоту.— Если бы я могла отмотать время назад, то так бы и поступила, — ее голос теперь был едва слышен, почти шепот. — Но сейчас... у меня просто не осталось сил, Юнги. Я не знаю, как мне быть дальше. Что делать. Как вообще жить...

— Ты сильнее чем думаешь, не стоит принижать себя. Тебе есть ради кого жить, — тут же возразил Юнги, его тон стал настойчивее. — Ты должна держаться ради дочери, Хаюн. Ради малышки Минсо.

На эти слова Хаюн лишь тяжело вздохнула.— Она и есть тот единственный человечек, ради которого я до сих пор жива, — призналась она. — Если бы не было Минсо, то... уже давно не стало бы и самой Хаюн.

Юнги замолк на пару секунд, глубоко вдыхая и обдумывая следующий шаг. Он осторожно подбирал слова, прежде чем задать вопрос, который не давал ему покоя.— Где... где же все-таки Намджун спрятал Минсо?

Хаюн подняла на него глаза. В них по-прежнему читалось безразличие, но теперь в нем появилась и доля твердости.— Если бы я знала, — ответила она, — то все равно бы тебе ничего не сказала.

Юнги кивнул, внимательно вглядываясь в ее лицо. Он понимал, что она не лжет.— Верю, — коротко сказал он, и эта вера прозвучала как обещание.

Он слегка размял плечи, окинул взглядом роскошную, но холодную спальню, словно пытаясь найти в ней ответы. Металлическое кольцо на запястье Хаюн тихо звякнуло, когда она попыталась пошевелиться, напоминая о её беспомощности. Одежда, в которой её привезли из бабушкиного дома, была измята, кое-где виднелись пятна пыли — негласное свидетельство того хаоса, что произошел вчера.

Затем, медленно повернувшись к Хаюн, Юнги начал говорить о Чонгуке. Его голос был ровным, почти гипнотическим, но в нем сквозила тяжесть прожитых лет.

— Ты ведь не думала, что он просто забыл тебя за эти три года? — Неожиданно для Хаюн, начал Юнги, отойдя от кровати и медленно направляясь к тяжелым бархатным портьерам, закрывающим панорамное окно. Он не мельтешил, каждое его движение было взвешенным. Остановившись у окна, он отодвинул край занавески, впуская в комнату узкую полосу теплого полуденного света. — Нет, Хаюн. Он не забыл. — вздохнув, и перебирая в голове воспоминания, Юнги продолжил. — Чонгук всегда был человеком со сложным характером, но после твоего исчезновения... его будто и вовсе подменили. Всю свою ярость, всю боль он направил в одно русло - в бизнес. Он стал машиной. Империя выросла втрое, но какой ценой? Он перестал нормально спать, перестал доверять даже собственной тени.

Он отошел от окна, и медленно прошелся вдоль стены, касаясь пальцами обоев и картины на стене.— По началу, он словно обезумел. Обыскал каждый закоулок Сеула. А когда узнал, что ты пересекли границу... знаешь, он странно успокоился. Но это была не покорность судьбе. Он просто перешёл в режим ожидания. Знаешь, как охотник, который точно знает, что добыча вернется к водопою, знал, что ты обязательно когда-нибудь вернёшься. Он всегда это знал.

Хаюн сжала свободной рукой покрывало, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости.— Охотник? Скорее, палач, Юнги. Ты видел, что он устроил там, в доме? Он уничтожил всё, что мне было дорого, снова!

Юнги обернулся, его взгляд был полон странной смеси жалости и предостережения.— Три года назад я помог тебе сбежать, потому что видел, как ты задыхаешься. Я надеялся, что там за границей, ты сможешь создать для себя новое будущее, что больше никогда не увидишь эти стены. Надеялся что своим поступком, сделал благое дело, но к сожалению всё вернулось на круги своя...

Хаюн, которая до этого сидела неподвижно, вдруг резко вскинула голову. Слова Юнги о побеге заставили её сердце пропустить удар.

— Подожди... — её голос дрогнул, переходя на хриплый шепот. — Значит, мне всё таки не показалось? Тогда, в тот самый день... Отключенные камеры видеонаблюдения, открытая дверь черного хода, отсутствие охраны на входе... Это вправду был ты? Ты помог мне тогда?

Он сделал пару шагов к ней, но остановился на безопасном расстоянии, не желая пугать её еще сильнее.— Да Хаюн, это был я. Я помог тебе бежать... — спокойно ответил Юнги.

Хаюн горько усмехнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Значит, чутьё её не подвело. Единственный человек, которому она могла доверять в этом доме, всё это время молчал.

— Юнги, скажи пожалуйста, зачем ты мне всё это  сейчас говоришь? -Хаюн придвинулась ближе к изголовью кровати, прислонившись к ней спиной, вытягивая занемевшие ноги. — Чтобы я еще сильнее боялась его, или что?

— Что бы ты уяснила главное, Хаюн. Его пыл и страсть к тебе не угасли, они просто стали... концентрированными. Как яд. За все эти три года ни одна женщина не переступила порог этого дома. Он до сих пор любит тебя, Хаюн. Своей больной, извращенной любовью, но любит. Чонгук был верен тебе каждой клеткой своего тела, даже когда ты была на другом конце света.

Хаюн издала надрывный, сухой смешок. В глазах защипало от подступивших слез ярости. — Верен? О какой верности ты говоришь, Юнги? Не делай из него святого мученика! Он сам, лично, смеялся мне в лицо и признавался в изменах. Я видела следы помады на его рубашках, я чувствовала запах чужих духов, когда он возвращался под утро! Он сам разрушил всё это задолго до моего побега.

Юнги внимательно посмотрел на неё, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка. Он покачал головой, словно разочарованный тем, как легко она поверила в эту ложь.

— Помада на рубашках? — тихо переспросил он. — Хаюн, неужели ты до сих пор так плохо его знаешь? Чонгуку тогда было невыносимо больно.  Новость о том что ты не сможешь родить ему наследника, сильно пошатнула его, он видел безысходность ситуации, и, он просто хотел, чтобы тебе было так же больно, как и ему. — Это был его личный, извращенный способ заставить тебя ревновать, заставить тебя хоть что-то *почувствовать* к нему, пусть даже это была бы жгучая ненависть.

Хаюн замерла. Слова Юнги эхом отозвались в голове, разбивая её уверенность вдребезги. Она вспомнила те ночи, когда она плакала в подушку, представляя его в чужих объятиях, пока он... он просто сидел в кабинете, выдумывая новые способы причинить ей боль? Что за бред!

— Я тебе не верю! Хочешь сказать, всё это время... это был лишь спектакль? — её голос немного повысился, выдавая напряжение.

— Самый дорогой и жестокий спектакль в его жизни, — подтвердил Юнги. — Он никогда не прикасался к другим. Его одержимость тобой не оставляла места для кого-то еще. И сейчас, когда ты снова здесь, прикованная к этой кровати... его пыл только увеличился. Три года голода, Хаюн. Подумай об этом, прежде чем решишь снова провоцировать его.

Юнги снова замолчал, глядя на неё так, словно хотел передать ей частичку своего спокойствия. Хаюн отвела взгляд, глядя на своё скованное запястье. Мысль о том, что всё их прошлое могло быть нагромождением лжи и боли, которую они причиняли друг другу намеренно, пугала её больше, чем сами наручники.

— Я скучал по тебе, Хаюн, — вдруг добавил Юнги, и его голос на мгновение стал теплее. — Но мне жаль, что ты вернулась именно так. Будь осторожна. Старый Чонгук хотя бы иногда прислушивался к сердцу. Новый... прислушивается только к своим инстинктам владельца. Не пытайся воевать с ним в открытую, будь умнее.

— Ты говоришь, он страдал? — сделав вид что пропустила предостережения Юнги мимо ушей, Хаюн вновь подала голос, она вцепилась свободной рукой в покрывало, сминая дорогую ткань. — Говоришь, он был мне «верен», что это был всего лишь жалкий спектакль!Она подняла на него взгляд, в котором сейчас полыхала такая яростная боль, что у Юнги невольно сжало сердце.

— А знаешь ли ты, Юнги, что я собиралась ему сказать в тот вечер? Перед тем, как увидела его с очередной «любовницей»? Я была беременна!

Юнги заметно вздрогнул. Его обычно бесстрастное лицо на мгновение исказилось от шока. Он медленно подошёл к кровати и снова опустился на её край.

— Хаюн... я не знал... — тихо произнёс он.

— Никто не знал! - выкрикнула она, и звук её голоса, полный отчаяния, отразился от стен. — Я хотела прийти к нему, я хотела поделиться этой радостной новостью, я думала, что ребенок всё изменит! Но вместо этого я получила очередные упрёки и издевательства. Он сам всё разрушил. Своими руками. Так что мне его ни капли не жаль, Юнги. Каждую секунду из тех трех лет, что он провел в аду, он заслужил. Он заслужил всё это и даже больше!

Юнги долго молчал, переваривая услышанное. Тайна, которую Хаюн хранила в себе всё это время, меняла абсолютно всё. Теперь её побег выглядел не просто как спасение собственной жизни, а как попытка защитить нечто гораздо более хрупкое.

Он тяжело вздохнул вставая, и направился к выходу. Остановившись у самой двери, он взялся за ручку, но не спешил нажимать.

— Мне жаль, что всё обернулось именно так, — не оборачиваясь, проговорил он. — Но сейчас тебе нужно набраться сил. Завтра с утра тобой займется госпожа Пак, наша экономка. Она приведет тебя в порядок, принесет чистую одежду и еду. Постарайся не спорить с ней, она просто выполняет приказы.

Он слегка склонил голову, прощаясь. Щелчок замка прозвучал как финальная точка в их разговоре, оставляя Хаюн один на один с пугающей тишиной и новыми, разрывающими душу сомнениями. Что, если Юнги говорит правду? И если так... то какая участь ждет её теперь?