Глава 54

           К концу четвёртого месяца тучи, казалось, начали рассеиваться. Как по волшебству, а на самом деле — по велению той же самой непредсказуемой природы, которая и наслала этот шторм, Рейху стало легче.

           Тошнота отступила, оставив после себя не отвращение к еде, а просто нормальный аппетит.

         Сон стал глубже и спокойнее.

         Слёзы больше не лились рекой по малейшему поводу, а вернулась способность улыбаться — сначала неуверенно, робко, а потом всё чаще.

         Однажды утром Союз зашёл в спальню с подносом (привычка, выработанная за месяцы болезни) и увидел, что Рейх уже не лежит, а сидит на кровати, разглядывая свои руки, будто видя их впервые.

       На лице его было не страдание, а лёгкая задумчивость.

       — Доброе утро, — осторожно сказал Союз.Рейх поднял на него глаза, и… улыбнулся. Не широко, но искренне. Глаза его снова стали живыми, хоть и с тенью усталости.

      — Доброе утро. А что это у тебя?

      — Каша. Как всегда.

       — А… а мёд есть? — спросил Рейх, и в его голосе прозвучала не нытьё, а просто вопрос.

       Союз почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло от облегчения и такой острой нежности, что захотелось плакать.

       — Есть, — сказал он, ставя поднос. — Полная розетка. Не половина.

        И они завтракали почти как раньше. Рейх ел с аппетитом, не торопясь, и даже похвалил кашу.

       Потом выпросил ещё кусочек хлеба с маслом.

       Союз наблюдал за ним, за каждым движением, и сердце его сжималось уже от другого чувства.

       После завтрака, Рейх сидит у него на коленях на кухне (уже с заметным, аккуратным животиком):

   Рейх (играет пуговицей на его рубашке):

     — Знаешь, мне сегодня не хочется плакать. Вообще. Странно.

    Союз (обнимая его, гладит по спине):

     — Это хорошо. Очень хорошо.

   —  И голова не болит. И не тошнит. Будто… будто меня подменили.            — Никто тебя не подменил. Ты просто… возвращаешься. Потихоньку.

         Рейх замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом осторожно положил руку Союза себе на живот.

        — Он… он сегодня утром пинался. Тихо. Как будто бабочка крылышками.

       Союз замер, прислушиваясь. И правда, под ладонью было лёгкое, едва уловимое движение — не пузырёк, а именно толчок.

      Слабый, но настоящий. Его глаза наполнились влагой.

         — Чёрт… — выдохнул он. — Правда пинается.

        Рейх (смотрит на него, и в его глазах снова появляется та самая, знакомая нежность, смешанная с удивлением):

       — Мы его… сделали. Несмотря ни на что.

        И вот тогда, глядя на это оживающее лицо, на этот живот, где шевелилась новая жизнь, у Союза в голове пронеслись тёмные мысли. 

       Они приходили и раньше, в самые тяжёлые ночи, но сейчас, на фоне облегчения, они стали особенно ясными и горькими.

      💭💭💭

     Внутренний монолог Союза (пока Рейх дремлет у него на груди):

       «Он вернулся. Слава всем богам, которым я не верю. Он снова может улыбаться, есть, даже шутить. Но когда я смотрю на него, на эти синяки под глазами, которые ещё не сошли, на эту новую, хрупкую мягкость в его чертах… я думаю. Он столько пережил. Пытки, крах, унижение, боль, которую я сам ему причинил. Его сломали, почти уничтожили. И едва он начал потихоньку собираться из осколков, как мы… как я… вверг его в новую пытку.»

       Союз посмотрел на спящего Рейха

     « — Беременность. Эти месяцы ада были, возможно, не менее страшными, чем тюрьма. Просто другого рода. И всё ради чего? Ради этого ребёнка, о котором мы даже не думали? Может, это была ошибка? Чудовищная, эгоистичная ошибка? Взять и без того хрупкое существо и заставить его пройти через это?»

       Он сжимал Рейха чуть сильнее, как бы защищая от собственных мыслей. Рейх во сне потянулся и прошептал его имя.

    « — Нет. Нельзя так думать. Потому что он этого ребёнка уже любит. Чувствует его. И в его улыбке сегодня утром, когда он сказал «он пинается», было счастье. Настоящее. Такого счастья я у него ещё не видел. Значит, оно того стоило? Все эти слёзы, эта боль?.. Не знаю. Никогда не узнаю. И никогда не скажу ему этих сомнений. Никогда.»

      Союз тихо поцеловал его в лоб.

« — Потому что если это и была ошибка, то теперь она — часть нас. И я буду любить и лелеять результат этой ошибки так же сильно, как и его. Я буду обнимать его, когда ему страшно. Заботиться, когда он болен. Целовать каждый новый шрам, который оставит на нём этот процесс. Потому что он — мой. И этот ребёнок — наш. И даже если весь мир, вся логика и вся совесть будут кричать, что это неправильно, я буду стоять здесь. И держать их обоих. Потому что это — единственное, что в моей жизни было по-настоящему правильно. Даже если это правильно — больно, страшно и невероятно тяжело.»

       🚫💭🚫

        Рейх проснулся, потянулся и, не открывая глаз, нашёл губами его шею, оставив там сонный, влажный поцелуй.

       — О чём думаешь? — прошептал он.

       — О том, как я тебя люблю, — немедленно, без колебаний ответил Союз, и это была чистая правда, просто не вся правда. — И как рад, что тебе лучше.

        — Мне тоже лучше, — согласился Рейх, устроившись поудобнее. — И я тебя люблю. Даже когда было плохо… где-то глубоко… я помнил, что ты здесь.

         И в этих простых словах была такая глубокая, исцеляющая сила, что все чёрные сомнения Союза на мгновение отступили.

        Он закрыл глаза, прижавшись щекой к его голове, и просто дышал, наслаждаясь этим миром, этим покоем, этой хрупкой, выстраданной гармонией.

        Они прошли через очередной круг ада. И вышли из него — вместе. Оба изменившимися.

         Оба неся в себе новый, общий шрам и новую, общую радость.

Я честно надеюсь на то что вам не надоело , но продолжение следует 🥲

Это перед последняя глава😌