Глава... , забыла какая это уже глава вообще?

          Четвёртый месяц оказался самым тяжёлым. Все «прелести» беременности обрушились на Рейха лавиной, сметая и того капризного, но живого сладкоежку, которого они знали.

          Гормоны бушевали не как шторм, а как затяжной, беспросветный ураган. Бессонница стала постоянной спутницей — Рейх мог заснуть на пятнадцать минут, а потом лежать до утра, уставившись в потолок, с пустым, усталым взглядом. 

          Тошнота вернулась с новой силой, но теперь она была не утренней, а постоянной, фоновой, не приводящей к облегчению. К ней добавились головные боли, такие сильные, что он лежал в полной темноте и тишине, боясь пошевелиться, и тихонечко стонал.

        Иногда у него немели руки и ноги, и этот непривычный, пугающий симптом заставлял его плакать от беспомощности.

           Аппетит пропал полностью. Даже вид еды, даже мысль о ней вызывала отвращение. И самое страшное — он перестал смотреть на сладкое.

          Однажды Союз, отчаявшись, принёс ему маленький кусочек его любимого шоколадного чизкейка, того самого, ради которого Рейх месяц назад готов был горы свернуть.

          — Смотри, — тихо сказал Союз, садясь на край кровати. — Твой любимый. Попробуй хоть чуть-чуть.

         Рейх повернул голову. Его глаза, огромные и тёмные от бессонницы, посмотрели на торт без интереса. Потом он сморщился, отвел взгляд и слабо замотал головой.

          — Не могу… — прошептал он, и голос его был хриплым от слёз, которые, казалось, уже просто текли сами по себе, без причины. — Пахнет… пахнет молоком. Меня тошнит.

          И он снова отвернулся к стене, а его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Союз замер с тарелкой в руках, и у него в груди что-то оборвалось.

          Он положил торт на тумбочку, лёг рядом и просто обнял его, прижав к себе, гладя по спине, по голове.

      В полумраке спальни (шёпотом, сквозь слёзы):

     Союз:

        — Всё хорошо… всё пройдёт… держись, солнышко…

         Рейх (всхлипывая ему в грудь):

       — Не пройдёт… никогда не пройдёт… я так устал, Союз… я больше не могу…

Союз:

        — Можешь. Ты сильный. Мы справимся.

Рейх:

       Я не сильный… я сломался… окончательно…

          Он стал вялым, сонным, но сон не приносил отдыха. Он просто проваливался в тяжёлое, безрадостное забытьё, а просыпался таким же уставшим.

           Он почти не вставал с кровати. И в такие дни и Союз, и даже Григорий Иванович ловили себя на чёрной, грешной мысли: «Лучше уж тот Рейх, который просит конфеты, карабкается на стол и сияет, получив свою добычу. Чем этот… этот призрак, который плачет и спит, а мы ничего не можем сделать».

          Единственным утешением, островком безопасности в этом море страданий, стал Союз. Вернее, его присутствие.

           Его запах. Если Союз уходил даже ненадолго — в кабинет, на кухню, — больше чем на полчаса, Рейх начинал беспокоиться. Он ворочался, звал его тихим, надтреснутым голосом.

         А если тот задерживался, начиналась тихая паника, перерастающая в истерику. Он брал его одежду — рубашку, китель, даже просто носовой платок — зарывался в неё лицом, вдыхал его запах (кожа, табак, что-то неуловимо его) и плакал, пока не засыпал, измученный, в этой импровизированной «норе».

             Сцена, когда Союз возвращался после долгого (по меркам Рейха) отсутствия — час в кабинете с срочными бумагами.

           Союз входит в спальню и видит: Рейх сидит, прислонившись к изголовью, обхватив колени, закутанный в его же китель. Лицо мокрое от слёз, глаза красные и пустые.

          — Рейх? Что случилось?

         Тот поднимает на него взгляд, и в нём вспыхивает одновременно облегчение и новая волна обиды.

        — Где ты был? — голос срывается на крик, но тут же переходит в рыдания. — Я думал… думал, ты не вернёшься… что ты ушёл… потому что я… я такой…

         Союз (кидается к кровати, садится, прижимает его к себе):

       — Дурак, дурак мой… Я же сказал, что буду в кабинете. Я всегда возвращаюсь. Всегда.

       Рейх (цепляется за него, впивается пальцами в его спину, будто боится, что его сейчас оторвут):

      — Не уходи… пожалуйста… не уходи надолго… мне страшно…

        Союз (качает его, как маленького, обнимая так крепко, как только может, окружая его своим теплом, своим запахом, своим массивным телом — живой крепостью):

       — Не уйду. Никуда не уйду. Вот, чувствуешь? Я здесь. Всё здесь. Дышу.

            И он лежал с ним, пока тот, всхлипывая, не затихал, не обмякал в его объятиях, наконец погружаясь в неглубокий, но хотя бы существующий сон.

           Союз в эти моменты чувствовал себя одновременно и самым сильным, и самым беспомощным существом на свете.

          Он мог сокрушить армии, но не мог победить гормональный шторм внутри любимого. Он мог утешить, но не мог забрать боль.

        💭💭💭

          Внутренний монолог Союза в одну из таких ночей (Рейх спит, прижавшись к нему, его дыхание ещё прерывисто от недавних рыданий):

         «Это ад. Настоящий, тихий, беспросветный ад. Видеть, как он тает на глазах. Как свет гаснет в его глазах. Как даже его упрямство, его капризы — всё, что делало его живым, — утонуло в этой апатии. Я готов отдать всё. Любую победу, любую территорию. Лишь бы вернуть того, кто воровал варенье и сиял, получив конфету. Этот плач… этот беззвучный, бесконечный плач… он разъедает душу. Я не знаю, что делать. Григорий разводит руками — говорит, надо переждать, что это бывает. А я… я просто держу его. Потому что больше ничего не могу. И ненавижу себя за эту беспомощность. Ненавижу эту беременность, которая его убивает, даже давая жизнь другому. И в то же время… когда он спит вот так, доверившись мне полностью, когда ищет мой запах, моё тепло… я понимаю, что даже этот ад — наш. И я пройду через него. Вместе с ним. До конца. Потому что без него — это будет уже не ад, а просто вечная, ледяная пустота.»

     🚫💭🚫

          И он крепче прижимал к себе спящего, целовал его в макушку, в щёку, в мокрое от слёз место под глазом, и шептал в темноту обещания, которые, возможно, не мог выполнить, но которые были его единственным оружием:

        — Всё будет хорошо, моя мука, моя радость. Всё будет. Я никуда не денусь. Мы выдержим. Мы всё выдержим.

Так детки мои , почему так происходит с рейхом?,  нам поможет чат жпт(я плохо это объясню , не честно , я сама то знаю , это для тех кто не знает):

      «Во время беременности организм полностью перестраивается:

— гормоны резко меняются , ребёнок растёт , органы сдвигаются → поэтому бывает тошнота, слабость»

       «Гормоны — это химические сигналы в крови, которые управляют телом (настроением, ростом, беременностью).» , это если вы не знаете что такое гормоны😉

Ну... продолжение конечно следует 😅