Глава 52. Ты меня не любишь

             Завтрак.

         Союз ставит на стол тарелку с полезной овсянкой и ставит рядом крошечную розетку с ложкой мёда — строго отмеренной.

        — Вот, — говорит он твёрдо. — Сладкое. После каши.

        Рейх смотрит на ложку мёда, потом на свою огромную тарелку каши, и его нижняя губа начинает предательски подрагивать.

        — Но… но это же так мало… — его голос становится тонким, жалобным. — А мне… а малышу… хочется сейчас.

       — После каши, — непреклонно повторяет Союз, садясь напротив с газетой.

        Рейх начинает есть кашу. Медленно. Каждую ложку — как будто отраву. Он смотрит на розетку с мёдом такими голодными, такими тоскующими глазами, что у Союза газета начинает дрожать в руках.

         Наконец, каша съедена. Рейх с торжеством тянется к мёду. Он макает ложку, подносит ко рту… и тут Союз, не глядя, из-за газеты говорит:

        — Кстати, Григорий говорил, мёд — тоже сахар. Так что половину оставь.

        Рейх замирает с полной ложкой у губ. Его глаза наполняются такой немой, несправедливой обидой, что Союз чувствует себя настоящим монстром.

        — Пол… половину? — голос Рейха срывается.

        — Для твоего же блага, — бормочет Союз, прячась за газетой глубже.

        — Но… но я же всё съел! Я послушный! — слёзы уже наворачиваются на глаза, делая их огромными и блестящими, как мокрый рубин. Его щёки, обычно бледные, как фарфор, начинают розоветь от накатывающего горя.

        — Рейх, не надо… — начинает Союз, но уже поздно.

       Первая слеза скатывается по идеальной щеке. Потом вторая. Он опускает ложку, и мёд капает на стол. Его плечи вздрагивают.            — Ты… ты меня не любишь… — вырывается у него сдавленный, разбитый шёпот. — Ты хочешь, чтобы я мучился… Всё нельзя… всё прячут… Я… я просто хочу сладкого… а вы все против меня…

            Это был не каприз. Это была настоящая, глубокая детская печаль, усиленная в тысячу раз гормональным штормом внутри него.

           Он сидел, такой прекрасный и несчастный в своём горе, с мокрыми ресницами и дрожащим подбородком, и вид его был настолько трогательным, настолько раздирающе милым, что

          у Союза сжалось сердце. Боже, так и смотришь и не выдерживаешь, хочется обнять, поцеловать, укрыть одеялом и осыпать всеми сладостями мира…

Полный слёз и раскаяния:

           Союз (отбрасывает газету, встаёт и садится рядом, обнимая его):

         — Тише, тише, солнышко… Я люблю тебя. Просто мёд… он вредный в больших количествах.

        Рейх (уткнувшись лицом в его плечо, всхлипывает):

      —Не вредный… он вкусный… и он меня любит… а ты нет…

      Союз (целует его в макушку, в висок, вытирая слёзы большим пальцем):

      — Я люблю. Я люблю так сильно, что боюсь тебе даже мёда дать. Потому что если с тобой что-то случится… — голос его дрогнул. — Лучше уж пусть ты на меня обижаешься.

      Рейх (поднимает заплаканное лицо):

     — Обещаешь… обещаешь, что потом, после… когда малыш родится… ты купишь мне целую бочку мёда? И варенья? И шоколада?

      Союз (смеётся, но смех его хриплый от нахлынувших чувств):

      — Обещаю. Целый магазин кондитерской. Но сейчас — терпи, герой. Ради нашего маленького деспота.

         Он уступил, конечно. Дал ему доесть весь мёд. И ещё кусочек вчерашней пахлавы, которую якобы «забыл» спрятать достаточно хорошо.

         Но бывали дни, когда сладостей действительно не было. Или они были так хорошо спрятаны, что даже гений саботажа Рейх не мог их найти. Тогда наступала настоящая трагедия.

       Он мог ходить из комнаты в комнату, открывать шкафы, заглядывать под диваны, и с каждой неудачей его лицо становилось всё мрачнее, а глаза — всё более потухшими.

       А потом он садился в угол дивана, поджимал ноги, обхватывал свой уже заметно округлившийся живот и начинал плакать. Тихо, безнадёжно.

— Всё… всё кончилось… — бормотал он сквозь слёзы. — Больше никогда не будет сладкого… они всё отняли… они ненавидят меня…

       Союз в такие моменты чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он садился рядом, обнимал его, качал, целовал в волосы, говорил, что завтра купит, что всё будет, что он его любит больше жизни.

        Но Рейх, погружённый в пучину гормональной депрессии, не слышал.

       Он просто плакал, пока не засыпал, измученный собственными эмоциями, а Союз сидел рядом и смотрел на это прекрасное, заплаканное лицо, чувствуя, как любовь разрывает его изнутри — одновременно сладкая и невероятно мучительная.

       💭💭💭

      Внутренний монолог Союза в одну из таких ночей (Рейх спит, прижавшись к нему, всё ещё всхлипывая во сне):

     «Как же тяжело любить так сильно. Видеть его страдания из-за такой ерунды и знать, что не можешь дать ему то, чего он хочет, потому что это может ему навредить. Раньше я причинял ему боль сознательно. Теперь я причиняю её, пытаясь защитить. И от этого не легче. Эти глаза, полные слёз… эти губы, дрожащие от обиды… Боже, я готов на всё, лишь бы они снова улыбались. Готов скупить все кондитерские фабрики в Союзе. Но сейчас… сейчас я должен быть сильным. Должен быть тем, кто говорит «нет», даже если от этого разбивается его маленькое, сладкое, беременное сердце и моё собственное вместе с ним. Потому что это и есть любовь. Самая странная, самая болезненная и самая милая любовь на свете.»

            И он прижимал спящего крепче, как будто пытаясь впитать в себя его горе, оставив ему только сладкие сны.

         О сгущёнке, варенье и о том, что его любят.

                   Даже когда не дают сладкого.

Продолжение конечно следует 😘

А да вот еще вам рисуночек,  как они выглядят после того как занимались этим тогда🤭🫣

Вот! Любуйтесь😍,  если вам меньше хотя бы 16 лет , пожалуйста не смотрите и закройте глаза😉 , мои вы маленькие извращенцы🫣

И да все рисунки по просьбе: arrrrrun🤗Но что именно нарисовать это я уже сама рисовала , похвалить меня😏 , я молодец 😌